Роман Толмачев – Арк 1: Аврора (страница 8)

Вода полилась сразу, без задержки. Тёплая, с лёгким минеральным привкусом, который появлялся после многократной переработки. На Арке не было «новой» воды — вся она циркулировала в замкнутой системе уже больше века, проходя через фильтры, биореакторы, установки обратного осмоса. Каждая капля, касавшаяся его кожи, когда-то была частью облака, потом — частью реки, потом — частью чьего-то тела. Потом — частью системы очистки. И снова — водой.

Три минуты. Стандартная норма. Таймер на стене отсчитывал секунды, и Михаил привычно уложился в лимит — закрыл кран за четыре секунды до сигнала.

Он вышел из душа, вытерся, оделся. Комбинезон биологического сектора — серо-зелёный, с нашивкой Республики Солнца на левом плече: золотое солнце на синем фоне. На правом — личный идентификатор: ЛАРИН М.А., 2826-RS-0472. Двадцать один год жизни, пять лет в профессии — всё сжато в несколько букв и цифр.

На Земле, судя по архивам, люди учились до двадцати пяти, иногда до тридцати. На «Авроре» такой роскоши не было — ресурсы не позволяли. Михаил выбрал биоинженерию в четырнадцать — в тот самый день, когда решил, что детская мечта о далёкой планете станет профессией. Начал практику у Тамариной в шестнадцать, а к двадцати одному году уже два года руководил собственным проектом.

Он посмотрел на себя в маленькое зеркало над раковиной. Тёмные волосы, ещё влажные. Серые глаза с лёгкими кругами от недосыпа. Обычное лицо обычного человека.

Который через месяц покинет свой единственный в жизни дом и отправится создавать новый мир.

Михаил усмехнулся своему отражению, подхватил рабочий планшет и вышел в коридор.

Коридор жилого сектора «Рассвет» просыпался.

В шесть утра он ещё не был заполнен людьми — основная волна начиналась ближе к семи, — но уже чувствовалось движение. Двери кают открывались и закрывались. Слышались голоса, шаги, иногда — детский смех из семейных секций дальше по коридору.

Михаил шёл к лифтовой станции, привычно огибая знакомые повороты.

Коридор был узким — два человека могли разойтись, но без особого комфорта. Стены покрывали светло-серые панели с едва заметным рисунком, имитирующим текстуру натурального камня. Под ногами — упругое покрытие, поглощающее звук шагов. Над головой — плавно изогнутый потолок со встроенными световыми полосами, сейчас настроенными на утренний режим: тёплый, но не слишком яркий.

Каждые двадцать метров — информационные панели. Сейчас на них мелькали утренние новости: прогноз активности систем, расписание культурных мероприятий, объявления о вакансиях в разных секторах. Михаил скользнул взглядом по заголовкам и остановился на одном:

«КОМАНДА ТЕРРАФОРМИНГА СФОРМИРОВАНА. 120 СПЕЦИАЛИСТОВ НАЧИНАЮТ ПОДГОТОВКУ.»

Под заголовком — список имён. Он нашёл своё: Ларин М.А., биоинженерия. Рядом — маленькая пиктограмма Республики Солнца.

Странное чувство — видеть собственное имя в официальном объявлении. Как будто кто-то другой, а не он, прошёл вчера испытание. Как будто этот «Ларин М.А.» существовал отдельно от Михаила, который сейчас стоял в коридоре и смотрел на экран.

— Доброе утро, Михаил.

Он обернулся. Марта Ивановна — пожилая женщина с тележкой, работавшая в распределительном центре — смотрела на него с улыбкой.

— Доброе утро.

— Видела твоё имя в списке. — Она кивнула на экран. — Поздравляю. Мать-то знает уже?

— Я ей вчера написал.

— Представляю, как она там сейчас всем рассказывает. — Марта Ивановна усмехнулась. — Помню, как она хвасталась, когда тебя приняли в биологический. А теперь — терраформинг.

Михаил невольно улыбнулся. Мать работала в медицинском секторе, на другом конце тора, и действительно имела привычку рассказывать коллегам о его успехах. Иногда это смущало. Но сейчас почему-то было приятно представить.

— Передавайте ей привет, если увидите раньше меня, — сказал он.

— Передам.

Марта Ивановна покатила тележку дальше. Михаил смотрел ей вслед — маленькой фигуре в сером комбинезоне, которая каждое утро в пять тридцать выходила из своей каюты, чтобы развозить что-то по коридорам. Он не знал, что именно. Никогда не спрашивал. Просто видел её каждый день уже столько лет, что привык, как привыкают к части пейзажа.

Через месяц он больше не увидит Марту Ивановну. Никогда.

Эта мысль была странной. Не грустной — просто странной. Как будто он только сейчас начал понимать, что «улететь» означает не просто сменить место работы.

Михаил ещё раз глянул на экран со своей фамилией в списке и продолжил путь к лифту.

Лифтовая станция располагалась в конце коридора — небольшой зал с четырьмя кабинами, уходящими вверх и вниз сквозь толщу тора.

«Вверх» и «вниз» здесь были условными понятиями. На самом деле кабины двигались радиально: от внешней стенки внутри тора, где центробежная сила создавала максимальную «гравитацию», к внутренней поверхности ближе к оси вращения, где она падала почти до нуля. Но человеческий разум упорно переводил всё в привычные термины. Внешняя стенка внутри тора = низ. Ось тора = верх. Так было проще.

Михаил вызвал кабину. Двери открылись почти сразу — в это время очередей ещё не было.

— Биологический сектор, — сказал он, входя. — Лаборатория терраформинга.

— Принято, — ответил мягкий голос системы. — Время в пути: четыре минуты двенадцать секунд. Текущая загрузка маршрута: семь процентов. Приятной поездки.

Кабина плавно тронулась.

Первые секунды ничего не менялось. Потом Михаил почувствовал, как тело становится легче — едва заметно, но ощутимо. Это был эффект подъёма к оси тора: чем ближе к центру вращения, тем слабее центробежная сила. На полпути гравитация уже составляла около половины «земной». На оси — практически ноль.

Он держался за поручень и смотрел в окно кабины.

Окно было изогнутым, следуя форме лифтовой шахты, и выходило на внутреннее пространство тора. То, что открывалось за стеклом, никогда не переставало поражать — сколько бы раз ты ни видел это.

Тор «Авроры» — один из четырёх, составлявших материк, — имел восемь километров в диаметре. Если представить его в разрезе, он выглядел как полая труба, изогнутая в кольцо. Люди жили вдоль округлой стены внутри этой трубы — той, что дальше всего от оси вращения. «Пол» изгибался вверх в обе стороны, и если посмотреть достаточно далеко, можно было увидеть, как он поднимается, поднимается — и смыкается над головой.

Сейчас, по мере того как кабина поднималась, Михаил видел всё больше.

Жилые кварталы — ряды одинаковых дверей, перемежающихся небольшими площадями с искусственными деревьями и скамейками. Промышленная зона — массивные конструкции, из которых тянулись трубы и кабели. Сельскохозяйственный сектор — вертикальные фермы, уходящие на сотни метров, ярко-зелёные под искусственным светом.

И «небо».

«Небо» тора было не сверху — оно было вокруг. Световые панели, имитирующие солнце, располагались вдоль центральной оси. Сейчас, утром, они светились мягким жёлтым. К полудню станут ярче, белее. К вечеру — снова потеплеют, потом погаснут, уступая место «ночному режиму» с россыпью искусственных звёзд.

Всё это — имитация. Но за сто лет полёта поколения, родившиеся на Арке, привыкли к ней настолько, что она стала реальностью. Для Михаила не было «настоящего» неба, с которым можно было бы сравнить. Было только это — изогнутая панорама дома, медленно вращающегося в пустоте.

Кабина остановилась.

— Биологический сектор, — объявила система. — Уровень гравитации: ноль целых семь десятых от стандартного. Пожалуйста, соблюдайте осторожность при выходе. Желаю продуктивного дня.

Михаил вышел — и сразу почувствовал разницу.

Ноль-семь g. Это означало, что он весил примерно на треть меньше обычного. Первый шаг получился слишком длинным — ноги оттолкнулись с привычной силой, а сопротивление было меньше. Он качнулся, выровнялся, сделал второй шаг осторожнее.

Три года работы в этом секторе приучили его к перепадам гравитации. Но после вчерашнего стресса тело реагировало чуть медленнее обычного. Или это была усталость. Или волнение. Михаил не стал разбираться — просто пошёл дальше, сосредоточившись на шагах.

Биологический сектор располагался ближе к оси тора не случайно.

Пониженная гравитация имела свои преимущества для некоторых исследований. Культуры клеток росли быстрее. Некоторые химические реакции протекали иначе. А главное — здесь было больше пространства. Ближе к оси «потолок» был выше, «пол» — шире. Можно было строить лаборатории с большими помещениями, не экономя каждый кубический метр.

Коридоры здесь были шире, чем в жилом секторе. Потолки — выше. На стенах, вместо информационных панелей, висели голографические экраны с изображениями экосистем: тропические леса, коралловые рифы, горные луга. Всё — из архивов Земли. Записи, которым было больше ста лет.

Михаил шёл мимо знакомых дверей.

«Генетика растений» — здесь работала команда, которая выводила новые сорта сельскохозяйственных культур. «Микробиология» — исследования бактерий и вирусов, важных для здоровья экосистемы Арка. «Экология замкнутых систем» — те, кто следил за тем, чтобы вся биосфера корабля оставалась в балансе.

Его дверь была в конце коридора.

«Лаборатория терраформинга».

Золотые буквы на тёмном фоне. Под ними — эмблема: схематичное изображение планеты, на которой прорастало дерево. Та же эмблема, что была на объявлении в коридоре. Та же эмблема, что скоро станет символом его жизни.