Роман Титов – Ремесло Теней. На границе вечности (страница 4)
Она ушла до того, как я успел это понять. Я все смотрел на мертвое тело несчастной кошки, ставшей невинной жертвой игры в учителя и ученика, и чувствовал, как подступает тошнота. Меня выворачивало от самого себя. Задрав голову к пасмурному небу, я сделал два больших вдоха в надежде освежить голову и остудить мысли. Пусть я и не убивал кошку, но косвенная вина на мне все-таки лежала, и именно эта вина десятитонным камнем клонила к земле.
От ветра защипало глаза, и я часто заморгал, чтобы не дать слезам взять над собой верх. В тот день, когда погибла мама, спасая всех от Аверре и Иглы, я позволил себе подобную слабость в первый и последний раз. Но это не означало, будто я не умел чувствовать ответственность за тех, кого мы… кого
Добежав до прыгуна, я развернул машину и помчал ее в сторону пещеры, где прятались котята. Расстояние было небольшое и на полет ушло меньше минуты, только за это время я успел извести себя мыслями о том, что могу опоздать. Что, если шакалы, которых держала в своем подчинении Бавкида, добрались туда раньше? Что, если она предвидела и этот мой шаг, а заодно сделала его невыполнимым? Если так, то эта игра превратится в нечто куда более сложное и отвратительное, чем я мог себе представить, а у меня никогда не было иллюзий по поводу нравственных норм Адис Лейр. Адепты Ордена верны лишь себе. И никому больше.
Ни одной псины по пути не подвернулось, что только укрепило сомнения да потуже стянуло грудь. И все же, я продолжал надеяться, что еще не поздно.
Резко затормозив у входа и не став вырубать двигатель, я, прихватив из бардачка фонарик, выпрыгнул из кабины и тут же нырнул в припорошенный снегом зев пещеры, откуда не доносилось ни звука.
Сама пещера в глубину была порядка десяти метров, большую часть которых составлял обросший слабо отливавшими в тусклом луче фонарика синевой кристаллами рукав. Пока я двигался по нему, все время задевал спиной и плечами острые выступы, а разок даже, кажется, порвал прочную ткань термооплетки. Видимо, из-за внутреннего раздрая, боли я практически не заметил, только небольшой холод. Я старался дышать как можно тише, прислушиваясь, не раздастся ли впереди какой-нибудь звук, но из-за учащенного сердцебиения едва мог разобрать даже собственные шаги. Дурное предчувствие гнало вперед, точно хлыст. Достигнув дна, я, наконец, сумел перевести дыхание – пещера оказалась пуста, шакалов не было и в помине. Обшаривая пол и углы фонариком, я искал признаки четверых маленьких клубочков, но, ни в растормошенном гнезде, ни где-то поблизости обнаружить их не сумел. Позволив сознанию потянуться к Теням, я стал понимать, что худшие из моих ожиданий оправдались. Они не оставили даже крови. Шакалы вылизали все подчистую, как только разделались с основным блюдом. Проглотили не разжевывая. А потом помочились там, где жрали, чтоб перебить запах крови, а заодно пометить территорию собственной аммиачной вонью.
Снаружи послышался вой. Недолго думая я развернулся и полез вон из пещеры, мечтая оказаться в окружении стаи. Я надеялся, что желание разделаться со мной пересилит их страх и что инстинкты убийц возобладают над безопасностью. Пусть бы они думали, что то была лишь закуска и настоящий пир еще впереди.
Я выскочил наружу. Тени подтолкнули меня в спину, и прыжок получился высоким и внушительным, а приземление в самом центре сбившейся в кучу стаи расшвыряло шакалов во все стороны. В меня будто что-то вселилось. Что-то темное и еще более кровожадное, чем ледяные шакалы.
Новый вой огласил ущелье. Только на этот раз это был вопль боли и страха. Они пытались сбежать, но Тени и мое желание, воплощенное через них, держали их на месте. За всю свою жизнь я не мог припомнить момента, чтобы так хотел чьей-то крови. Это было сродни наваждению.
Один из псов исподтишка попытался укусить меня, но небольшое усилие мысли вдавило белогривую голову в затвердевший снег. Неприятный хруст, последовавший за этим, подсказал, что больше опасаться этого экземпляра не стоит. Кровь быстро пропитала снег.
«Я убийца», – вновь пронеслось в голове.
Но злость не утихла, лишь вспыхнула с удвоенной силой. Желание уничтожить подлых тварей, охочих до слабой жертвы, возросло во сто крат. И жаль, что в руках была одна только стая.
Окинув оставшихся шестерых шакалов взглядом, я заставил себя забыть о рамках и ограничениях, моральных нормах и всех принципах разумного существа. Фактически я встал со зверьми на одну ступень и, используя накопленную за долгие годы злобу, выпустил ее наружу испепеляющим пламенем.
В считанные секунды ледяная прогалина превратилась в пекло, куда я выплеснул всю боль и отчаяние, связанные с потерей матери и ее любви. Я радовался воплям умирающих животных и с наслаждением вдыхал запах их паленой плоти. Я не сразу понял, что вместе с шакалами выл сам. Из-за пустоты, образовавшейся в душе, и боли, точно яд, заполнявшей ее.
Силы мои иссякли гораздо быстрее, чем ожидалось, но это не имело значения, поскольку после того, что я натворил, вокруг не осталось ничего живого. Только трупы, быстро замерзавшая грязь и облака пара.
Обессиленный и опустошенный, я на нетвердых ногах доковылял до прыгуна, один бок которого был сильно обожжен, неуклюже забрался в кабину, включил зажигание и, не оглядываясь больше, улетел прочь.
Глава 3
Причастность
Машина мчалась с бешеной скоростью, вспарывая стену беспрестанно сыплющегося снега, точно нож. Я всю дорогу пытался сторговаться с совестью, не желавшей униматься после произошедшего, убедить себя, что иного выхода не оставалось. Тезис «собакам собачья смерть» казался как нельзя уместным. И тем не менее крошечная часть сознания продолжала твердить, что у меня не было веских оснований расправляться с шакалами. Тем более способом, к которому мог прибегнуть только настоящий изувер.
Я пробовал отстраниться от произошедшего и взглянуть на события в пещере со стороны, да только отзвуки миновавшей бури все еще слышались в голове, раздувая тлеющие угольки ярости. И все начиналось сначала.
Внутренние метания не улеглись, когда прыгун вынырнул из ущелья на заснеженное плато и устремился к нависающей над сверкающей пустошью башне Цитадели.
Огромная металлическая конструкция, возведенная у основания массивного кристаллического шпиля, внешне воплощала в себе все то, что олицетворяли обитающие в ней лейры. Плавные, будто вытесанные ветром обводы кольцевидного корпуса напоминали о запретной таинственности искусств, практикуемых Орденом, а темный, почти черный цвет металла, резко контрастирующий с окружающим пейзажем, как бы намекал на их природу. Не так уж и неправы были древние жители Паракса, утверждавшие, будто лейры – порождения тьмы, созданные, лишь чтобы сеять хаос. Раньше я не особо задумывался над этой сентенцией, но что если, в ней все же крылся свой смысл?
Я уронил прыгун на ладонь посадочной площадки, той самой, где впервые познакомился с Батулом Аверре. Двигатели стихли, колпак кабины скользнул в сторону, впустив внутрь крылатой машинки порыв холодного воздуха. А вместе с ним и:
– Алит Эпине!
Выбравшись из прыгуна, я уставился на привратника, спешащего ко мне навстречу. Упакованное в термооплетку змееподобное тело древнего представителя расы тифин гипнотически извивалось, оставляя на снегу продолговатые узоры.
– Тулса? – удивился я. Прежде привратник никогда не опускался до разговоров с младшими лейрами. И уж тем более не встречал их на площадке, даже несмотря на то, что это было его прямой обязанностью. Слишком долго он верой и правдой служил Адис Лейр (по некоторым слухам, Тулса уже был стар, когда Бавкида еще цвела медовой юностью) и заработал определенный авторитет, с которым принято было считаться всем, включая нынешнюю правящую верхушку Ордена. – В чем дело?
Застыв в паре метров от меня, привратник скептическим взглядом оценил мой облик и недовольно поджал губы.
– Тебя хотят видеть, – процедил он с характерным для своей расы пришепетыванием, плавно махнув ладонью в сторону входа.
Заявление обескуражило.
– Кто?
Тулса раздраженно зашипел:
– Я не задаю идиотских вопросов, и тебе не следует. – Потом, видимо, решив взять себя в руки, добавил: – Кто-то из наставников очевидно. Думаешь, мне все докладывают?