Роман Титов – Игла Дживана (страница 58)

– О, да. Как раз, когда из нас решат сварить праздничный ужин, я буду рассыпаться в благодарностях!

– Можете не переживать, Сет, на вас у них иные планы.

– Н-да? Это они вас об этом просветили?

– А вам в голову не приходило, что они прекрасно понимают, о чем мы тут толкуем? – негромко вставила Эйтн. Этого оказалось достаточно, чтобы мы оба приутихли.

А ведь в видеозаписи Аверре один из махди изъясняется на прекрасном риоммском и практически без акцента. Я подозрительно уставился на ближайшего аборигена. Тот смотрел на меня так, будто перед ним кусок слизи. Это навело на мысль, что либо махди ненавидят всех чужаков одинаково, либо у них какое-то особое отношение именно ко мне. Второе, отчего-то, казалось более правдоподобным, но установить точно, можно было, лишь дойдя до конца.

– Где Батул Аверре? – спросил я.

– А мне откуда знать? – отозвался Занди.

– Да я не вас спрашиваю! К ним обращаюсь, – и кивнул на аборигенов.

– Думаешь, это поможет? – с сомнением спросила Эйтн.

– Понятия не имею, – признался я, но для верности повторил, глядя главному махди прямо в глаза: – Где он?

Для пущего эффекта, я сделал так, что деревья вокруг нас возмущенно зароптали, треща стволами, и потирая друг о друга ветками. Пусть разум махди и оставался вне моей досягаемости, зато в физическом плане, они ничем не отличались от любых других разумников, а значит, кое-какое преимущество у меня все-таки имелось.

Мое действие произвело нужное впечатление – аборигены неслабо всполошились. Правда, я ожидал, что они вообще перепугаются и сбегут, – не вышло. Кажется, о лейрах они знали куда больше, чем я предполагал, и понимали, откуда ветер дует…

Главный что-то сказал графу.

– Они пропустят нас в деревню, – перевел Занди. – Но для начала им необходимо обезопасить себя.

– Оружие я не отдам, – тут же сказала Эйтн.

– Им оно не нужно.

Я все еще пытался вникнуть в смысл слов, когда главный махди дал сигнал своим соплеменникам. За шумом поднятого мною ветра, не было слышно просвистевшего позади выстрела из духовой трубки. Лишь когда я почувствовал легкий укол в основание шеи, все понял, хотя было уже поздно. Схватившись за ужаленное место, я нащупал маленький шип, очень похожий на те, что были у меня в кармане.

– Минн, – выдохнул я, а затем все поплыло перед глазами, джунгли завертелись и вокруг воцарилась тьма.

Глава 24

В деревне

Пробуждение превратилось в пытку, когда стало казаться, будто кто-то щипцами вытягивает сознание из глубокого сна. Я извивался и ворочался, требуя, чтобы меня оставили в покое, но терзания все не прекращались и тогда, проклиная все на свете, я, наконец, сел, замахнувшись на того, кто так назойливо мешал выспаться.

Однако рядом никого не оказалось.

Я моргнул несколько раз, опустил руку на одеяло, которым кто-то заботливо меня накрыл. Нахмурился. Как следует протер глаза и осмотрелся.

Пусто.

Место, в котором я себя обнаружил, знакомым совсем не казалось: убогая лачуга, сколоченная из досок, с парой прорезанных окошек и кусками плотной тряпки вместо штор, и узким дверным проемом. Лежал я не на кровати, вместо нее – мягкая шерстяная подстилка, смердящая, точно стадо бешеных буунов[14]. Повышенная влажность и сильный сладковатый аромат в воздухе говорили, что я все еще в джунглях.

Мгновенно события, предшествующие далеко несладкому пробуждению, выстроились в голове по порядку ровно до того момента, как мне в затылок выстрелили отравленным минновым дротиком. Сколько времени прошло с тех пор, я точно сказать не решался, хотя биологические часы настойчиво шептали о том, что на дворе глубокая ночь.

Откинув в сторону старое покрывало, я бесшумно поднялся и несколько раз осторожно мотнул головой – на случай, если транквилизатор не до конца выветрился. Я совершенно не чувствовал слабости, головной боли или тошноты. Более того, я славно выспался, хотя подобного со мной не случалось уже давно. Я ощущал себя полным сил, и только совсем немного хотел пить.

Странно.

Сделав пару глубоких вдохов, я прислушался к себе, но тело отреагировало совершенно обыкновенно. Тени привычно плескались вокруг, вяло нашептывая что-то, словно шум морского прибоя. Все как будто бы было в порядке…

Тут я вспомнил об Эйтн и Занди, чья судьба, пусть и на короткое время, стала меня некоторым образом заботить. Но о том, где махди могли их держать, я не имел даже приблизительного понятия.

Подойдя к окну и отодвинув в сторону занавеску, я выглянул наружу. На дворе, как и предполагал, стояла глубокая ночь, но, несмотря на поздний час, вся округа была залита тусклым светом. Спутать его с солнечным было невозможно – призрачное зеленоватое свечение, чьим источником оказались все те же флуоресцентные растения, разгоняли глухой мрак по всему лесу. Хотя увиденное за окном едва ли сильно походило на лес, разве что на тот, что рисовался в воображении: с домами на деревьях и узкими, плетеными улочками на канатах.

Вдруг захотелось выйти наружу.

Отпустив шторку, я еще раз осмотрелся и теперь обнаружил маленький деревянный столик, незамеченный мною ранее, а на нем стакан. Трудно описать материал, из которого он был сделан, но это было не стекло. Вытянув вперед руку, я мысленно позвал стакан к себе, и тот, без особых препятствий, протанцевал по воздуху прямо на ладонь. Стакан не был пуст. В нем плескалась жидкость по виду и запаху очень сильно похожая на воду, но проверять так ли это на самом деле, даже несмотря на жажду, я не стал и просто вернул его на место.

Исходя из того, как встретили нашу компанию, я сделал вывод, что в этой местности мы далеко не гости, а потому закономерно ожидал найти возле двери что-то вроде охраны, и с удивлением отметил, что ее нет. Отодвинув скрипучую створку в сторону, я осторожно выглянул на улицу, а затем, ободренный отсутствием чьего-либо внимания, вышел из хижины на узкий пандус, за которым развернулся махдийский поселок.

Оценить величину поселения с первого взгляда оказалось делом непростым, но впечатление оно производило весьма глубокое. Домишки тут хоть и были однотипные – сферообразные и без какой бы то ни было претензии на изящество, – но располагались, создавая видимость полной гармонии их обитателей с царившей вокруг природой. Словно колонии причудливых лишайников, они тут и там вырастали из кривых паатов, со всех сторон надежно укрываясь зарослями вездесущего ползучего кустарника. Аборигены явно и со знанием дела выбрали место в лесу, наиболее безопасное от посягательств со стороны хищников и иноземцев.

Кажется, темное время суток в селении сохранялось в течение всего дня, в чем винить следовало слишком густую листву деревьев, но местных это, как будто, не волновало – источниками света здесь служили цветущие розетки растений-паразитов и люминесцентные грибы. Были и искусственные осветители – над каждым домиком висел заключенный в прозрачную (опять же только похожую на стекло) сферу с отверстиями масляный фонарь.

Но это все вызывало лишь поверхностное любопытство. Куда серьезней меня интересовали сами обитатели деревни, которые, заприметив чужака, спускавшегося на подвесной мосток из отполированных досок, застревали как вкопанные и провожали кто любопытным, кто испуганным, а кто и откровенно враждебным взглядами.

Странное дело, но до сих пор я не воспринимал махди как полноценный народ. То есть я, конечно же, понимал, что они раса, обладающая собственной культурой и бытом, но в голове это укладывалось с большим трудом. Дело в том, что вся эта череда покушений и убийств заставляли меня думать об аборигенах, как о неких религиозных фанатиках, приверженцах одной секты, что, по сути, было не так уж далеко от нас, лейров.

Куда иду, я и сам не знал, однако останавливать меня никто не пытался. Стоило только приблизиться к аборигенам, большинство тут же отходили в сторону, уступая дорогу. В основном это были женщины, кутавшиеся в тонкие полупрозрачные палантины. Некоторые, позволив мне пройти, стекались в небольшие стайки и принимались оживленно обсуждать увиденное на своем стрекочущем наречии. В общем-то, их естественное любопытство я понимал, как никто другой, но не раздражаться почему-то не мог, особенно из-за детворы, с выпученными глазами шлепавшей попятам. Представители мужской части населения, которых присутствие свободно шатающегося по всей деревне чужака, очевидно, очень нервировало, вели себя значительно сдержаннее. Но исходящую от них враждебность можно было ощутить и без всяких ментальных трюков. Каждый воин-махди прекрасно знал, кто я такой, и явно презирал меня за это.

Вдруг мне до того сильно захотелось ответить им тем же, что в памяти сама собой всплыла картинка случившегося в лавке Си-Джо, нападение того аборигена и его лютая ненависть. С каким удовольствием я свернул бы ему шею еще раз!

И не только ему одному.

Кто-то сказал, что ненависть – это зверь. Покорми его гневом, и он вырастит. Ослабь поводок, и он сорвется. Отвернись от него, и он набросится на тебя со спины.

Я остановился и обвел всех тех, кто с таким негодованием пялился на меня, взглядом, заставившим их отступить. Копившееся раздражение, как тлеющий уголек в сухом лесу, позволило воспламениться гневу, а тот, в свою очередь, дал достаточно тепла, чтобы разгорелась ненависть. Мои пальцы дрожали от нетерпения, кровь пульсировала в висках барабанной дробью, внутренняя сила шептала, что сейчас я смог бы вырывать деревья с корнем одним движением пальца. Откуда что взялось, я и сам не понял. Что-то странное происходило со мной. Была только слепая ярость и желание отыграться за все сюрпризы, что происходили вокруг с момента моего прибытия на планету. Пусть их разумы оставались для меня недосягаемы, но сам лес легко мог стать жертвой неугасимого пламени, ревущего внутри моего сердца. Напряжение Теней вокруг ощущалось почти физически – затронь, и вспыхнут, а вместе с ними и вся ткань материи, что создала эти гигантские деревья.