Роман Тихонов – Страница 47 (страница 2)

Она взяла книгу, и поняла, что не помнит ни строчки из того, что прочитала за последний час.

Часы в виде кота показывали девять. Музыка сверху всё ещё играла — тише, но достаточно, чтобы слышать. Там смеялись. Там жили.

А Ева сидела в кресле и думала о том, как он сказал «зубрила». И о том, как дрогнул его голос, когда он попросил кофе.

— Чёрт, — прошептала она, закрывая лицо ладонями.

На потолке снова осыпалась маленькая побелка.

Ева не спала почти всю ночь.

Не потому, что наверху продолжали греметь — к часу ночи музыка стихла, голоса растворились, и только тяжёлые шаги хозяина звучали над её спальней до трёх утра. Кто-то ходил из угла в угол. Остановился. Снова пошёл. Как зверь в клетке.

Ева лежала под бабушкиным одеялом, смотрела в потолок и считала шаги. Сорок три. Остановка. Тишина. Сорок восемь. Остановка. Телефонный звонок — глухие обрывки фраз, слов она не разобрала. Потом звук падающего тела — тяжёлый, мягкий удар о диван. И всё.

Она уснула под утро, и приснилось ей странное: лёд. Огромный белый стадион, пустые трибуны, и она стоит в центре, босиком, в свитере с оленями. А по льду на коньках едет он — тот самый, с родинкой возле губ — и протягивает ей клюшку. «Давай, зубрила, — говорит он во сне. — Научим тебя играть».

Проснулась она за десять минут до будильника.

В шесть сорок пять утра дождь за окном всё ещё шёл, но уже не так сердито. Ева натянула джинсы, мягкий свитер (он был единственным, в котором она чувствовала себя защищённой), заварила кофе в турке — настоящий, с кардамоном, как любила бабушка. Потом остановилась.

— Зачем? — спросила она своё отражение в зеркале прихожей.

Отражение молчало. Но в глазах у него было что-то новое — какой-то дерзкий огонёк, которого Ева раньше не замечала.

Она взяла термокружку. Не ту, с трещиной — ту, новую, синюю, которую ей подарили на прошлое Рождество и которая так и лежала без дела. Налила кофе. Добавила немного корицы — для запаха. Потом, подумав, положила на блюдце два домашних печенья с шоколадной крошкой, которые пекла сама по субботам.

— Я просто вежливая соседка, — сказала она вслух, чтобы убедить себя. — Он попросил кофе. Я приношу кофе. И сразу ухожу.

Она поднялась наверх.

Утро в старом доме пахло мокрой штукатуркой и кошачьей мятой — где-то на лестничной клетке жил рыжий кот, которого все подкармливали. Дверь в квартиру № 7 сегодня была закрыта. Ева постучала. Тишина. Постучала громче.

Ничего.

Она уже почти развернулась, чтобы уйти, когда дверь резко открылась.

Перед ней стоял он. И вид у него был такой, будто его разбудили залпом из пушки — волосы торчат во все стороны, на щеке след от подушки, глаза покрасневшие, футболка мятая, штаны спортивные, сползшие на бедрах. И босиком.

— Ты чего в такую рань? — прохрипел он голосом, в котором гравия было больше, чем слов.

Ева подняла кружку.

— Вы назначили. Или вы не помните?

Он посмотрел на кружку, потом на неё, потом снова на кружку. И на лице его медленно, как солнце из-за тучи, появилась та самая улыбка — уставшая, тёплая, от которой у Евы что-то сжалось в груди.

— Зубрила, — сказал он. — Ты серьёзно пришла. С печеньем.

— Это для себя, — соврала Ева.

Он взял кружку. Пальцы у него были длинные, с обкусанными ногтями, и на указательном — старая мозоль. Он сделал глоток, не отрывая от неё глаз.

— Твою мать, — выдохнул он.

Ева напряглась.

— Вкусно? Или…

— Лучший кофе в моей жизни, — сказал он совершенно серьёзно. — Ты что туда положила? Кокаин?

— Кардамон, — Ева невольно улыбнулась. — И немного корицы. Это бабушкин рецепт.

— Бабушка у тебя умная женщина, — он отхлебнул ещё, шумно, по-мужски. — Заходи, что ли. Не стой в дверях.

Он отошёл вглубь коридора, и Ева, сама не зная зачем, переступила порог.

Квартира выглядела так, будто через неё прошёл ураган. Диваны сдвинуты, на полу — пустые бутылки, рассыпанные чипсы, чья-то футболка, забытая на батарее. В воздухе пахло табаком, вчерашней пиццей и дорогим парфюмом, который пытался, но не мог перебить остальное.

— Прости за бардак, — сказал он, зевнув. — Уборщица придет в понедельник.

— Сегодня суббота, — заметила Ева.

— Значит, потерпишь, — он плюхнулся на диван, жестом приглашая её сесть напротив, в кресло, заваленное какими-то бумагами.

Ева села. Бумаги оказались контрактами — на английском, с печатями, с цифрами, от которых у неё закружилась голова. Она аккуратно отложила их на пол.

— Ты так и не представился, — сказала она.

Он посмотрел на неё с притворным удивлением.

— Неужели не узнаёшь? Я, знаешь ли, довольно известный.

— Я не смотрю хоккей, — честно ответила Ева. — И телевизор у меня тоже есть… но там обычно «Игра престолов» или документалки про космос.

— Господи, — он схватился за сердце. — Ты меня убиваешь. Ладно. Матвей. Или просто Мэт. Кому как удобнее.

— Ева.

— Ева? — он приподнял бровь. — Как в Библии? Искусительница?

— Как в Библии, — сухо ответила она. — Только яблоками не торгую.

— А чем торгуешь?

— Книгами, — она кивнула в пол. — У тебя под ногами, кстати. Магазин «Под стеклом». Существует с 1978 года. Сначала моя бабушка, теперь я.

— И много там… посетителей? — спросил он, и в голосе не было насмешки — было искреннее любопытство.

— Достаточно, — Ева почувствовала, что защищается. — Не все любят шум и глянцевые обложки. Некоторые любят пахнуть пылью и находить на семьдесят пятой странице старый билет в кино.

Он замолчал. Смотрел на неё долго, изучающе, как рассматривают странную вещь в витрине — непонятно, зачем это нужно, но хочется потрогать.

— Ты странная, — вынес вердикт он.

— Я нормальная, — ответила Ева. — Это вы странные. В три часа ночи ходите по квартире, как маятник.

Он вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но Ева заметила.

— Ты слышала?

— Я живу этажом ниже. У нас тонкие перекрытия. Я слышу, как ты чихаешь.

— Тогда ты знаешь, что я не сплю почти никогда, — сказал он, и на секунду его лицо стало чужим — не хоккейной звездой, не балагуром, а кем-то уставшим. Тем, кто ходит из угла в угол в три часа ночи.

Ева не знала, что на это ответить. Она откусила печенье — шоколадная крошка хрустнула на зубах.

— Почему? — спросила она тихо.

Он посмотрел в окно. Дождь размазывал по стеклу жёлтые кляксы уличных фонарей.

— Бессонница, — сказал он. — После травмы началось. А потом привык. А потом… ну, знаешь, когда ты известный, у тебя нет права на слабость. Иначе сожрут.

Он взял второе печенье — даже не спросив разрешения. Ева не возражала.

— А травма была серьёзная? — спросила она.

— Сотрясение. — Он постучал себя по виску костяшками пальцев. — Вот тут. Два года назад. Три месяца темноты. Думал, всё, конец. Не кончилось. Но с тех пор ночами — как на иголках.