Роман Тихонов – Страница 47 (страница 1)
Роман Тихонов
Страница 47
Ева любила это время суток больше всего на свете.
Восемь вечера. Магазин «Под стеклом» уже закрыт для посетителей, но она ещё не ушла. Жёлтый свет торшера с бахромой падал на дубовую стойку, за которой её бабушка когда-то принимала деньги за тома Булгакова и Цветаевой. За окном моросил октябрьский дождь — бесконечный, уютный, как старая пластинка. Ева сидела в своём кресле (только ей разрешалось его мять), держала в руках потрёпанный экземпляр «Десяти негритят» и пила кофе из кружки с трещиной — любимой кружки, потому что трещина напоминала ей карту звёздного неба.
В магазине пахло деревом, пылью веков и ванилью — свечи она зажигала всегда, когда оставалась одна. Тишина. Только шорох страниц, тиканье настенных часов в виде кота, да лёгкое постукивание капель по стеклу.
Ей было двадцать шесть. Спокойно. Размеренно. У неё был ритуал: в девять она выключает музыку (сейчас играл Билл Эванс, пианист, которого её бабушка называла «мальчиком, который гладит клавиши»), в половине шестого пересчитывает выручку, в шесть запирает дверь и поднимается в свою маленькую квартиру этажом выше. Спать она ложилась с книгой. Всегда с книгой.
Она не искала приключений. Приключения, как ей казалось, лежали на полках, между переплётами. Там, где можно было пережить сто жизней, не выходя из кресла.
Сегодня был пятница. А пятница — особенный вечер. Она разрешала себе дорогое печенье с шоколадом и перечитывала любимые сцены. Сейчас она как раз дошла до того момента, когда мисс Марпл говорит:
А потом земля дрогнула.
Нет, сначала — просто звук. Как будто кто-то сбросил холодильник на пол. Глухой, низкий удар, от которого жалобно звякнули стёкла в витрине. Ева замерла, не донеся кружку до губ.
— Что за… — прошептала она.
Сверху, прямо над её головой, где последние три месяца пустовала двухкомнатная квартира, послышались шаги. Тяжёлые. Мужские. Несколько пар. А затем — музыка. Даже не музыка. Это был бас, чистый, плотный, такой, что он не входил в уши — он входил в грудную клетку. Пульсировал в рёбрах.
Ева медленно подняла голову к потолку. На старом дереве, прямо над отделом детективов, осыпалась маленькая побелка.
— Нет, — сказала она тихо. — Пожалуйста, нет.
Но «нет» не сработало. Музыка стала громче. К ней добавился смех — женский, звонкий, явно не трезвый, и мужские голоса, перекрикивающие ритм. Кто-то топнул ногой — раз, два, три. Словно отбивал ритм.
Ева поставила кружку на стол. Корица дрожала на поверхности кофе мелкой рябью.
Она знала, что квартиру сдали. Видела объявление в окне риелтора на прошлой неделе. «Сдаётся просторное жильё в центре, подходит для семейной пары или творческой личности». Творческая личность, значит. Ева тогда ещё подумала: «Ну вот, наконец-то кто-то нормальный». Днём она видела, как грузчики заносили какие-то коробки. Не мебель — коробки. И чёрные кейсы. Длинные, странной формы.
Восемь пятнадцать вечера. Её святая святых. Её час тишины. И какой-то незнакомец с ногами-колоннами решил, что здесь будет дискотека.
Она подождала пятнадцать минут. Может, это просто новоселье? Может, через час всё стихнет? Но музыка не стихала. Бас пульсировал. С полки в отделе поэзии упала тонкая книжечка Ахматовой — та самая, в серой обложке. Ева вздрогнула, словно её ударили.
— Всё, — сказала она, вставая. — Хватит.
Она сняла очки, протёрла их майкой (нервная привычка), надела снова. Накинула кардиган — тот самый, мягкий, цвета мха, который бабушка связала десять лет назад. Взяла ключи, хотя дверь наверх не запиралась — старый дом, старые порядки.
Лестница была тёмной. Лампочка на втором этаже перегорела ещё в прошлом году, и управляющая компания обещала «рассмотреть вопрос». Ева поднималась медленно, считая ступеньки. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. На площадке пахло табаком — дорогим, с оттенком вишни, и чем-то сладким.
Дверь в квартиру № 7 была приоткрыта.
Ева подумала: «Это плохая идея». Но её ноги уже не слушались. Она постучала — три коротких стука, вежливых, как учила бабушка.
Никто не услышал.
Тогда она толкнула дверь.
В коридоре было полутемно, но музыка била прямо в лицо. «Billie Eilish?» — удивилась Ева. Она ожидала рэп или тяжёлый рок, а тут… тягучий, опасный шёпот. Посреди коридора стоял мужчина в кепке задом наперёд, лет тридцати, с бородой, которая, казалось, жила своей жизнью. Он держал банку пива и смотрел на Еву с таким выражением, будто она была привидением.
— Ты кто? — спросил он, перекрикивая музыку. — Секс-доставка? Проходи, не стесняйся.
У Евы загорелись уши. Она ненавидела такие шутки. Она не умела на них отвечать — никогда не умела. В школе её дразнили «библиотечной крысой», и она просто отворачивалась.
Но сегодня, почему-то, внутри неё что-то щёлкнуло.
— Я ваша соседка снизу, — сказала она громко и чётко. — У меня книжный магазин. Через полчаса я должна лечь спать, и ваши… вибрации мне мешают.
— Вибрации? — амбал заржал. — Слышь, парни, тут тётя с вибрациями!
Из гостиной выглянул ещё один парень — в худи, с татуировкой на шее. Потом ещё двое. И, он.
Он вышел из кухни — или из спальни — Ева не поняла. Вышел, и пространство вокруг него вдруг стало другим. Будто все эти разрозненные люди, пиво, дым и музыка выстроились в линию, смотря на него.
Он был выше всех. Даже выше амбала с бородой. Широкие плечи обтягивала белая футболка, дешёвая, наверное, из масс-маркета, но на нём она сидела так, будто сшита на заказ. Волосы — тёмные, чуть влажные, как после душа, кое-где завивались на концах. И глаза. Даже в полумраке Ева увидела, какие у него глаза — светлые, почти прозрачные, с ленивой усмешкой, которая, как ей показалось, адресовалась всему миру, а не конкретно ей.
Он жевал кусочек пиццы? Или яблоко? Во рту что-то хрустело. Он смотрел на Еву сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего злого — скорее удивлённое любопытство. Как будто в его холодильник залез ёжик.
— Магазин? — переспросил он, прожёвывая. — Продаёшь что?
— Книги, — ответила Ева. Ей не нравилось, что голос дрожит. — Там буквы, истории. Возможно, вы слышали о таком?
Он приблизился. Один шаг. Два. Теперь он стоял так близко, что Ева видела маленький шрам над левой бровью, и родинку возле губ, и то, как кадык движется, когда он проглатывает еду. Он опёрся рукой о косяк над её головой — жест, который кто-то счёл бы угрожающим, кто-то — кокетливым. Ева решила, что он просто не знает, куда деть свои огромные руки.
— Слушай, книжка, — сказал он. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой. Не прокуренный — уставший. Как у человека, который слишком много кричал. — Я на сезон снял эту… халупу. Чтобы отдыхать. Отдых для меня выглядит так.
Он кивнул в сторону гостиной. Ева заглянула туда: диван, заваленный подушками, столик на колёсиках, на нём — бутылки, лёд в ведёрке, какой-то парень пытался подбросить шайбу на клюшке и каждый раз ронял. Шайба стукалась об пол — глухо, с металлическим звоном. Удар. Отскок. Удар.
— Завтра в восемь утра я открываюсь, — сказала Ева, чувствуя, как внутри неё поднимается волна — не злости даже, а какой-то древней, выстраданной ярости. — Если не будет тишины, я вызову полицию.
Хоккеист (а в том, что он хоккеист, сомнений не осталось) хмыкнул.
— Полицию, — повторил он, растягивая слово. — Серьёзно?
— И не только, — Ева сделала шаг вперёд — в его сторону. Она не знала, откуда это взялось. Обычно она отступала. Сжималась. А сейчас — нет. — Я подружусь с прессой. Ваши друзья, кажется, уже сливают что-то в соцсети? — она кивнула на парня с телефоном, который снимал происходящее. — "Звезда хоккея мучает бедную букинистку" — хороший заголовок? Или "Ночные тусовки над магазином старинных книг"?
На секунду ей показалось, что она перегнула. Глаза хоккеиста сузились. Челюсть сжалась. Он смотрел на неё так, будто решал — вышвырнуть её вон или…
И вдруг он улыбнулся.
Не той ленивой, снисходительной улыбкой, что была раньше. А настоящей — с морщинками у глаз, с приоткрытым ртом, словно он увидел нечто невероятно забавное.
— Зубрила, — сказал он. — Ты серьёзно только что пригрозила мне желтой прессой из-за шума?
— Я серьёзно, — Ева выдержала взгляд. — У меня завтра встреча с оптовиками. Мне нужно выспаться.
Он сделал шаг назад, поднял руки — мол, сдаюсь.
— Окей. Окей. — Он повернулся к гостиной и гаркнул — так, что стёкла в коридоре зазвенели: — Сделайте тише!
Музыка упала ровно на два деления. Бас перестал вибрировать в груди.
— В одиннадцать утра у меня завтрак, — сказал он, снова глядя на Еву. — Приходи. Расскажешь, как там… книги выживают. И кофе принеси. У меня встроенная кофемашина, но я не умею ей пользоваться.
Ева открыла рот, чтобы ответить, что она не его личный бариста, но он уже развернулся и ушёл в гостиную, бросив на ходу:
— Дверь закрой, когда будешь уходить. Сквозняк.
Дверь закрылась сама — или Ева закрыла её, она не помнила. Она спустилась по тёмной лестнице, вошла в свой магазин, села в кресло и уставилась на кружку с остывшим кофе.
Внутри всё дрожало. Не от страха. От чего-то другого, чему она пока не могла подобрать названия.