Роман Тихонов – Страница 47 (страница 3)

Он говорил это так легко, будто рассказывал, как поменял машину. Но Ева видела, как напряжены его плечи, как пальцы сжимают кружку.

— Ты поэтому снял квартиру здесь? — спросила она.

— Агент сказал: «Мэт, тебе нужно в тишину. Иначе сдохнешь». — Он усмехнулся. — Я думал, тишина — это скучно. А потом понял, что тишина — это страшно. Потому что в тишине слышно, как в голове орут голоса. Поэтому я позвал ребят. Поэтому музыка.

— Поэтому ты ходишь до трёх ночи, — закончила Ева.

— Поэтому я хожу до трёх ночи, — подтвердил он.

Они сидели молча. Дождь за окном усилился. Где-то на кухне капал кран — кап, кап, кап.

— Знаешь, — сказала Ева, вставая. — У меня в магазине есть одна книга. Про мальчика, который умел разговаривать с тишиной. Она зелёная, обложка потрёпанная. Если хочешь, я принесу.

Он поднял на неё глаза. И в этот момент Ева поняла, что он, наверное, никогда в жизни не смотрел на женщину так — не как на трофей, не как на поклонницу, не как на приключение на одну ночь. А как на человека, который видит тебя настоящего.

— Принеси, — сказал он тихо. — Только не сейчас. Я душ приму, приду в себя. Встретимся внизу. В твоём… «Под стеклом».

— Я открываюсь чуть позже, — сказала Ева.

— Значит, чуть позже, — он кивнул.

Ева пошла к двери. У порога обернулась.

— Матвей?

— М?

— В следующий раз, когда будешь ходить ночью, просто спустись. Я тоже иногда не сплю. Будем вместе тишину слушать.

Она вышла, закрыла за собой дверь, прислонилась спиной к холодной стене лестничной клетки и выдохнула.

Сердце колотилось так, будто она пробежала марафон. Или будто только что совершила самую большую глупость в своей тихой, спокойной жизни.

А сверху, из квартиры № 7, донеслось — едва слышно, через перекрытия:

— Ева? — Она замерла. — Спасибо за кофе.

Она не ответила. Но улыбнулась.

Магазин «Под стеклом» оживал по утрам медленно, как старик, которому нужно время, чтобы разогнуть спину. Она включила лампы — не верхний свет, а те самые, бра с жёлтыми абажурами, которые бабушка покупала на блошином рынке. Запах старых страниц, льняного масла и сухоцвета наполнил комнату. Ева прошла вдоль стеллажей, поправляя корешки, — ритуал, который успокаивал её лучше любой медитации.

Сегодня не успокаивало.

Она ждала его. Злилась на себя за то, что ждёт. Проверила, стоит ли на кассе та самая зелёная книжка. Маленькое советское издание, на обложке — мальчик с закрытыми глазами и ветер в волосах. Ева купила её на развале десять лет назад, читала раз пять, но так никому и не отдала. Слишком личное.

В двенадцать десять дверь открылась.

Колокольчик над входом — старый медный колокольчик, который бабушка привезла из Праги — звякнул тонко и жалобно, словно предупреждая.

Матвей вошёл не так, как заходят в книжный магазин нормальные люди. Он вошёл, как заходят в раздевалку перед матчем — уверенно, бесшумно, сканируя пространство холодным взглядом. На нём была чёрная толстовка с капюшоном, джинсы, которые сидели так, будто их шили на заказ, и кроссовки, которых, Ева была уверена, не было в продаже в их городе. Волосы ещё влажные после душа. И от него пахло — не табаком и пиццей, как утром, а чем-то древесным, горьковатым, дорогим.

— Привет, зубрила, — сказал он, оглядываясь. — А у тебя тут… уютно. Как в склепе.

— Спасибо за комплимент, — Ева скрестила руки на груди, пряча волнение. — Чай? Кофе? Или сразу книгу?

— Кофе, — он прошёл к стойке, плюхнулся в её кресло, то самое, которое только она имела право мять. Уселся так, будто всегда здесь сидел, развалившись, закинув ногу на ногу. — Тот же, что утром. С кардамоном.

— Здесь нет кофемашины, — сказала Ева. — Только чайник и турка. Ждать десять минут.

— Жду, — он закрыл глаза, откинув голову на спинку.

Ева пошла в подсобку, где на старой электроплитке стояла медная турка — бабушкина, с потёртым боком. Насыпала кофе, кардамон, щепотку корицы. Ждала, когда появится пенка. И всё это время спиной чувствовала его взгляд — даже с закрытыми глазами, он смотрел. Или делал вид, что спит.

Когда она вернулась с кружкой, он уже бродил между стеллажами. Не читал названия — трогал. Проводил пальцами по корешкам, как по клавишам.

— Это всё бабушкино? — спросил он, не оборачиваясь.

— Большая часть, — Ева поставила кружку на стойку. — Некоторые книги мои. Фэнтези, детективы, немножко научной фантастики.

— А где то, что можно почитать нормальному мужику? — он обернулся, усмехнувшись. — Без соплей и этих ваших… женских штучек.

— Все книги в этом магазине — про людей, — сказала Ева. — А люди иногда плачут. Даже хоккеисты.

Он хмыкнул. Взял с полки «Старика и море» — тонкую, потрёпанную. Пролистал.

— Про рыбу, — констатировал он. — Ладно, хоть не про любовь.

— Ты против любви? — спросила Ева, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он захлопнул книгу, положил обратно на полку — не туда, где взял, а куда попало. Еву это кольнуло, но она промолчала.

— Любовь, — он произнёс это слово так, будто пробовал на вкус что-то испорченное. — Знаешь, сколько раз мне девушки говорили «я тебя люблю»? Раз сто. И все сто раз они хотели от меня одной и той же вещи.

— Чего?

— Внимания. Денег. Статуса. — Он подошёл ближе, опираясь плечом о стеллаж с детективами. — Ну и, конечно, секса. Но это я и сам могу дать. Без всякой любви. Потому что секс — это честная сделка. Ты даёшь телу то, что ему нужно. Любовь — это сделка с сомнительными условиями.

Ева молчала. Внутри неё поднималась волна — не гнева, нет, скорее горького разочарования. Она-то надеялась, что утренний разговор был началом чего-то настоящего, а оказалось — он просто играл. Или не играл, а проверял. Или говорил то, что привык говорить, потому что так было безопаснее.

— И поэтому ты не веришь в любовь? — спросила она тихо.

— Не в любовь, — поправил он. — В женщин. Вернее, в то, что от них можно получить что-то, кроме… — он сделал паузу, подбирая слово, — физиологии. Ты красивая, Ева. И умная, наверное. Но не надо путать мой интерес к тебе с чем-то высоким. Мне просто понравилось, как ты варишь кофе. И как стоишь в дверях с поднятой головой. Это возбуждает.

Он сказал это так спокойно, будто обсуждал погоду. Без агрессии, без пошлости. С каким-то ледяным спокойствием человека, который привык получать всё, что хочет, и не привык извиняться.

Ева почувствовала, как щёки заливаются краской — от стыда, от злости, от того, что в его словах была доля правды. Она ведь и правда нарядилась сегодня. И правда ждала. И правда взяла печенье не для себя.

— Понятно, — сказала она, взяв себя в руки. — Значит, ты из тех, кто видит в женщине только набор функций. Сварить кофе. Раздеться. Утешить. И не важно, как её зовут.

— Важно, — он улыбнулся, и улыбка была совсем не злой, а почти нежной — от этой нежности хотелось плакать. — Тебя зовут Ева. Я запомнил.

— Как мило, — она разжала пальцы, поняв, что сжимала край стойки так, что побелели костяшки. — А теперь, Матвей, слушай меня.

Она вышла из-за стойки, встала перед ним на расстоянии вытянутой руки. Выше на неё он всё равно был на голову, но сейчас она чувствовала себя равной.

— В этом магазине нет ничего, что можно купить за славу. Я не сдаю квартиру, не продаю кофе и не оказываю услуг. Я продаю книги. Истории. А в этих историях люди не спят друг с другом просто потому, что им «возбуждающе» пахнет кофе. Они спят, когда чувствуют, что человек рядом — не функция, не тело, а целый мир. Ты, Матвей, похоже, никогда не встречал такого мира. Поэтому ты ходишь по ночам из угла в угол и не можешь уснуть.

Он перестал улыбаться.

— Ты не знаешь, почему я не сплю, — сказал он тихо.

— Знаю, — возразила Ева. — Потому что под подушкой у тебя не плюшевый мишка, а пустота. И ты пытаешься её заполнить громкой музыкой, алкоголем и случайными телами. Но она, пустота, — она всё равно дышит тебе в затылок.

Они смотрели друг на друга несколько секунд — целую вечность. В магазине было так тихо, что Ева слышала, как тикают часы в виде кота.

— Ты смелая, — наконец сказал он. — Или дура.

— И то, и другое, — ответила Ева. — Теперь, если ты не хочешь читать книгу про тишину, просто уйди. Если хочешь — она вон там, на нижней полке. Зелёная. И она не про любовь. Она про то, как оставаться с самим собой, когда вокруг никого нет.

Он посмотрел в ту сторону, куда она указала, потом снова на неё.

— А если я захочу не книгу, а тебя? — спросил он, и в голосе не было вызова — скорее, усталая констатация факта. Как будто он знал ответ заранее и просто проверял, совпадёт ли.

— Тогда ты получишь отказ, — Ева сделала шаг назад, за стойку, восстанавливая дистанцию. — Я не продаю себя.

Матвей молчал. Потом медленно кивнул, развернулся, подошёл к нижней полке, взял зелёную книжку, открыл, закрыл, сунул под мышку.

— Сколько? — спросил он.