Роман Светачев – Паноптикум (страница 30)

Горемыка видел через проем окна подсвеченные белой луной облака, что застыли над Полигоном. Он смотрел на них долго, а облака, казалось, совсем не двигались, словно были просто рисунком, раскраской небесного листа. Как странно, думал Горемыка. К тому же его что-то тревожило, но он не мог осознать, что именно было не так. И тут он понял. Он слышал шум — уже пару минут, наверное, но шум был такой тихий, что он поначалу и не понимал, что слышит что-то, однако на подсознательном уровне уже напрягся. Тихо, чтобы не разбудить Жука, Горемыка вылез из своего спальника и подошел к окну.

Слева земля бугрилась холмами, за которыми виднелся лес, а дальше, если верить Жуку и карте, должна была быть деревня. Справа же осталось поле, через которое они шли весь день. От поля их отделяло не больше полукилометра, а также редкие щиты зданий совхоза и несколько элеваторов. Горемыка всмотрелся в море пшеницы, и оно его напугало. Поле, казалось, двигалось, словно немного пенилось, хотя, может быть, ему это просто чудилось из-за темноты, расстояния и воображения, но… И тут он дернулся. Горемыка увидел какое-то движение возле одного из домов, что был метрах в тридцати от здания, в котором они с Жуком остановились. Мимо дома в сторону поля неспешно бежала то ли собака, то ли лиса. Луна играла на ее спине причудливыми узорами света и тени, из-за чего создавалось впечатление, что это какое-то сказочное существо. Собака скрылась за домом, а Горемыка внимательно всматривался в ночь, и он снова увидел этого зверя — тот пробежал мимо брошенного и просевшего в землю трактора и направился прямиком к полю. Затем Горемыка окончательно потерял собаку из виду, слишком было велико расстояние, а потом, когда он уже залазил в свой спальник, он услышал этот шум уже более отчетливо. Это было похоже на то, как гигантские челюсти быстро пожирают кукурузные хлопья, или на звук тысячи ломающихся сухих веток. А затем отчаянный, полный безнадеги собачий вой. А может, и не собачий.

Спал Горемыка плохо, ему все время чудилось, что за дверью кто-то есть. Один раз, когда он пошел справить нужду в дальний угол коридора, то заметил краем глаза нечто похожее на тень, но ему это лишь привиделось.

Лежа в спальнике, Горемыка думал о своей жизни, думал он и о том, что прозвище, которым наградил его Жук при встрече, как нельзя лучше отражало суть его личности. И как этот Жук смог так быстро, можно сказать с первого взгляда, понять это? Ответа Горемыка не знал. Жук сказал ему, что не хочет знать настоящего имени своего спутника, также он потребовал называть и себя по прозвищу, а своего имени не сказал. Дело тут было в том, что то, чем они занимались, считалось преступлением, ведь они проникли на охраняемую военными территорию, в которой творится черт пойми что. Но Горемыка чувствовал, что дело не только в этом. Перед тем как решиться на это опасное путешествие, он перечитал огромное количество материала в интернете о Полигоне и знал, что у тех, кто туда часто ходит (их принято было называть «искателями»), есть такое суеверие — не называть своих имен тем, с кем они вместе отправляются в поход, а также не использовать имена на территории самого Полигона. В интернете вообще было очень много всего про Полигон: документальные фильмы, публицистические и исследовательские работы, целая гора форумов, посвященных этому явлению. За десять лет, что Полигон существовал, появились разнообразные секты, в каждой из которых он трактовался по-разному, однако никто так и не мог объяснить, чем же был Полигон на самом деле. Некоторые даже считали, что никаких аномальных и таинственных явлений на Полигоне и нет, мол, это просто место, где военные проводят секретные исследования, и все в таком духе. Интересовались Полигоном и другие страны, особенно потому, что такое место появилось только в России. Однако великая и могучая держава не стремилась делиться с международной общественностью этой загадкой, что, безусловно, повлекло за собой целую лавину санкций. Мировая информационная сеть пестрила фотографиями и видеозаписями, по большей части поддельными, на которых были то какие-то мутанты, то странные образования, представляющие из себя футуристического вида строения, то еще что-нибудь такое, что не поддавалось какому-либо логическому и разумному объяснению.

На основе всего этого с завидной регулярностью появлялись новые конспирологические теории и статьи с заголовками по типу «Китайские ученые доказали, что Полигон — не что иное как результат экспериментов по созданию темной материи в лабораторных условиях» или «Десять причин, почему Полигон — это портал в Ад».

Но ведь Полигон не был порталом в Ад и не был он похож на… да ни на что он не был похож! Перед закрытыми глазами Горемыки мелькали колосья пшеницы, через которые они с Жуком весь день пробирались, как через джунгли. Один раз Горемыка даже заметил какого-то человека среди этих колосьев. Он увидел край его шляпы, но человек тут же пригнулся, скрывшись за спинами длинных стеблей.

— Эй, эй, ты! — окрикнул Горемыка незнакомца, — я видел тебя, видел твою шляпу.

Шуршание. Шуршание. ШУРШАНИЕ.

Горемыке стало плохо, к горлу подкатил холодный и вязкий ком, а перед глазами потемнело.

Горемыка спал беспокойно, и снилось ему, что он ищет человека в шляпе в огромном поле пшеницы, а колосья закручиваются вокруг его лодыжек и запястий, пытаются его поймать.

Глава 2

С утра они пьют кофе из эмалированных кружек. Жук молчит и открывает рот лишь для очередного глотка кофе либо для того, чтобы выдохнуть в немного прохладный после ночи воздух облачко сигаретного дыма. Горемыка, правда, особо и не пытается завязать разговор, так как в голове у него как-то пусто, точнее, даже не пусто, а словно ватой череп забили. Мыслить тяжело, поэтому он и не старается о чем-либо думать. Ночь была непростой. Всю ночь его мучил один и тот же сон, заложником которого он оказался, к тому же Горемыка часто просыпался, но как бы не до конца, лежал какое-то время, изучая близорукими глазами потолок их убежища, а затем снова засыпал, проваливался через спальник, матрас и пол на поле пшеницы и увязал в его желтых лианах, в этих странных растениях, символах… ЗНАКАХ. Да, он видел эти знаки, знаки, которые были в полях, и знаки, которые были в людях. Это было еще до того, как он попал на Полигон. Горемыка видел знаки в людях с самого детства, он видел метки, которые оставляла на них судьба, метки, что были словно бы приколоты к их телам, как прикалывают ордена и медали солдатам на грудь.

Жук сказал собираться, готовиться к выходу. Горемыка принялся сворачивать спальник, а сам думал. Думал о людях и о существах, что этих самых людей изобрели, а теперь прилетели сюда, зашли к ним в гости проведать своих детей да спросить, как у них дела обстоят.

Ноги несли двух людей к центру Полигона. Все вокруг поросло диким бурьяном и амброзией. Заброшенные ангары и склады, останки мертвого совхоза, его древесно-металлический скелет, по которому ползал медленный ветер, обдувая каждый закуток и проулок уже нагревающимся воздухом.

— Какой следующий пункт назначения? — спросил Горемыка у Жука.

— Что? — тот полуобернулся к своему спутнику, лицо у него было такое, словно он думал о чем-то своем.

— Я говорю: докуда мы сейчас идем? Вначале мы шли до совхоза, а теперь?

— Мы сейчас пойдем через лес, там будут железнодорожные пути. По ним мы дойдем до небольшого вокзала, а уж оттуда рукой подать до Киселевки. За этой деревней будет еще одна деревня — Рилка. Вот там-то и находится Сердце Полигона.

— Сердце? — переспросил Горемыка с усмешкой. — И как же оно выглядит, это сердце?

— Это место, где все сводится в единую точку, — ответил Жук, уже не глядя на Горемыку, а шагая дальше, — это центр Полигона.

— Понятно, понятно.

Горемыка шел за Жуком след в след. Двигались они не быстро, но и не медленно. Шаг за шагом углублялись в лесной массив, что начинался за совхозом, а солнце в это время расправляло свои желтые крылья над ними и начинало жарить, но спасительная тень деревьев сохраняла свежую прохладу в лесу, а вот на поле вчера в это время дня было очень жарко. Горемыка хотел было уточнить, какой сейчас час, но, подняв к лицу руку той стороной, на которой должен был быть циферблат часов, вспомнил, что часы он оставил по ту сторону Границы, так как Жук запретил их брать. Вот черт. И для чего вся эта морока с часами? Чтобы нагнать мистики? Для антуража? Несколько больших шмелей пролетели мимо Горемыки, двигаясь так, словно они были новенькими боингами. Он аж присвистнул. Деревья торчали из земли как воткнутые штопоры: такие же спиралевидные и заостренные. Горемыка закурил сигарету, и дым ее, смешиваясь с лесным воздухом, образовал нечто странное, своеобразный вкус, словно бы ощущение чего-то почти что забытого, отголосок давнего сна, который снился ему в другое время, в другой стране, в другой жизни, может быть, даже на другой планете. «Сны — это окна в другие миры, мой друг», — говорил старый индеец, но если это так, то почему же Горемыке снятся одни кошмары? Значит, ему доступны окна только в ужасные миры… или, быть может, просто все миры ужасны? Нет, такого точно не может быть! Иначе зачем все это? Вот она жизнь: в полетах пчел, в стрекоте сверчков и напоминающем биение часов треске цикад, в красоте полевых цветов и загадке темной ночи, что накрывает своим густым мраком Землю, когда одна ее сторона отворачивается от гигантского солнечного костра. Жизнь проще и ближе к нам, чем мы думаем, она вокруг нас, надо лишь отпустить этот цикл из бесконечного водоворота мыслей и рефлексий — и мы увидим жизнь, коснемся ее. Надо только избавиться от прозрачных стенок темницы, в которую заключено наше сознание, избавиться от них и слиться с этим потоком, с жизненной рекой, что впадает в океан вечности.