Роман Светачев – Паноптикум (страница 28)

— Жук, долго нам еще? — Горемыка говорил так, словно ответ на вопрос мало его интересовал. Он пытался скрыть то, как сильно он устал.

— Нет. Видишь вон те строения? Нам до них идти, мы там заночуем. Это бывший совхоз.

Горемыка видел строения. Однако они находились на том берегу океана из разросшейся травы и пшеницы.

— Почему это поле такое огромное? — спросил Горемыка. — Ведь таких огромных полей не может быть, их никогда не делают такими большими. Мы же идем с самого утра!

— Когда-то оно не было таким, но ведь и ты когда-то был совсем маленьким, верно?

— Хочешь сказать, что поле растет?

— Да. Я помню его совсем другим. Я даже помню те времена, когда на нем работали люди. Мой отец работал в этом поле на тракторе.

— А сейчас?

— Что?

— Где твой отец сейчас?

— Он ушел с работы.

Горемыка думал, что Жук решил закрыть эту тему, но тот вдруг снова заговорил спустя несколько минут.

— Я думаю, что они что-то сказали ему.

— Сказали что?

— Что-то такое, после чего он поменялся. Он сказал мне, что встретил их, той ночью, когда все и случилось.

— Твой отец их видел?

— Да, видел. Они сидели на траве возле нашего сарая, когда он шел домой от своего приятеля. Это было ночью, именно той ночью. Они сидели возле его сарая и о чем-то шептались, а когда он подошел, они с ним заговорили, и больше отец уже не был прежним.

— Что же с ним стало? — По спине Горемыки струились уже целые змейки из пота. Их длинные тела были скользкими и влажными, как лягушки.

— Он тоже стал меняться. Прямо как это поле. Через три месяца он уже не был тем человеком, которого я знал с самого детства. Он ушел в сторону Полигона, и больше его никто не видел.

— А как же военные? Они же охраняют это место. Сразу взяли его под охрану.

— Не знаю. Я больше его не видел.

— А их ты видел?

— Нет. Они улетели в тот же день. Сделали что-то с этим местом, а потом улетели. Я тогда был не в деревне. Я был в спортивном лагере. Мне пророчили хорошую спортивную карьеру в боксе, хоть мне и было всего тринадцать лет.

— Но ты не стал боксером?

— Нет. Это не мое, несмотря на то что получалось и правда неплохо.

Солнце двигалось все быстрее; словно мячик, который катится с горки, оно катилось за горизонт, расплескивая по небу оранжево-красные всполохи света. Над левой пяткой у Горемыки образовалась мозоль, что причиняла ему боль при каждом шаге.

— Как-то быстро вечереет, — сказал он в пустоту пахнущего сеном воздуха.

— Ничего страшного. Мы успеем. Хотя с каждым разом успевать все тяжелее. Когда-то я проходил это поле всего за пару часов, теперь же на это уходит весь день. Настанет момент, когда ночевать придется в поле. А я на это не готов. Другие проводники — да, но не я, потому что ночью тут небезопасно. Я это точно знаю.

— Что же тут происходит ночью? — спросил Горемыка, а в голове его крутился туманный образ тех странных существ, что встретил ночью у своего дома, возле сарая, отец Жука. Какими они были, эти пришельцы? На что похожи? Может быть, на двух больших и склизких улиток с длинными усами?

— Не знаю, но ночью из поля доносятся странные звуки, поэтому в нем никто почти и не ночует, кроме некоторых отчаянных личностей.

— А ты слышал эти звуки, Жук?

— Да.

— На что они похожи?

Жук задумался.

— Они похожи на звук, с которым газонокосилка режет сухую траву, или на звук стрекота саранчи, но… лишь отдаленно. Как звучит этот звук на самом деле — трудно описать, но возможно, что ты его услышишь.

— А кто издает эти звуки? Если они улетели, то кто?

— Не знаю. Откуда же мне знать?

— А те люди, что все-таки ночуют в поле… Они видели источник этого шума?

— Знаешь, среди тех людей, что тут встречаются, многие безумны, поэтому я бы не стал верить всем тем историям, что от них можно услышать, — ответил Жук.

Горемыка не стал его больше ни о чем спрашивать. Он смертельно устал, а совхоз приближался так медленно, что временами Горемыке казалось, что они с Жуком и не идут вовсе, а это поле ползет через них, шурша колосьями разросшейся вперемешку с пшеницей дикой травы, а они просто топчутся на одном месте, как на беговой дорожке. Такого, конечно, попросту не могло быть, но Горемыке от этого было не сильно легче. Рациональная часть его разума ушла на задний план, а на передний вышла иррациональная, которой вовсе и не нужны были никакие логические аргументы, так как выводы свои она основывала не на них, а на чувствах и интуиции.

Примерно минут через тридцать — точное время Горемыка знать не мог, так как Жук запретил ему брать часы в это место, — поле наконец начало прекращаться. Это происходило постепенно, колосьев становилось все меньше и меньше, и шаг за шагом Жук и Горемыка выбирались на еще не завоеванную полем землю. У Горемыки сразу поднялось настроение, и даже идти стало легче.

Из-за редеющих колосьев пшеницы вынырнуло несколько элеваторов, за ними же были различные сооружения, которые наверняка были важны для сельского хозяйства, — правда, теперь они пустовали, и их лишившиеся стекол окна уныло смотрели на загадочный пейзаж Полигона.

Когда они добрались до элеватора, солнце уже почти полностью закатилось за горизонт, был виден лишь край его красного диска, что подмигивал им своим светом из-за верхушек далеких деревьев. Горемыка подумал о том, что элеватор был похож на большое и старое надгробие. Они с Жуком обошли его и двинули мимо ангаров, которые, видимо, служили складами зерна.

— Я предлагаю заночевать тут в одном домике. Что скажешь? — спросил Жук у своего спутника, не поворачивая к нему головы. Он шел так, словно не ощущал даже малейшей усталости.

— Да, конечно, а еще я бы не отказался от еды. — Горемыка только сейчас понял, что не ел с самого утра, как, в общем-то, и Жук.

— Само собой.

Дом, в котором они остановились, представлял из себя что-то вроде здания местной администрации. Он был двухэтажным. Жук и Горемыка поднялись на второй этаж по проеденным временем ступеням, зашли в одну из комнат. Комната была не очень большой, у одной из ее стен стояла буржуйка с трубой, выходившей в окно. На полу возле буржуйки лежало несколько матрасов, у другой стены стоял старый промятый диван, возле которого была небольшая охапка дров. Больше никакой мебели в комнате не было, видимо, ее зачем-то отсюда вынесли. Жук прикрыл за ними дверь, и только тут Горемыка понял, что все другие комнаты, мимо которых они проходили, дверей не имели, — может, именно поэтому Жук оборудовал для привалов конкретно эту комнату? От мысли о том, от кого здесь нужно закрывать дверь, по спине у него пробежал холодок, хотя, конечно, дело тут не в каких-то монстрах, а в том, что они не одни в Полигоне, тут есть и другие люди, что проникли сюда незаконно, хоть их и немного, но они есть, а еще дикие звери… Но мысль о каких-то неведомых существах, что издают ночью странный шум на невероятно огромном поле пшеницы, не давала Горемыке покоя.

— У тебя тут оборудовано что-то вроде перевалочного пункта? — спросил Горемыка у Жука, заметив при этом, что голос его немного дрожит.

— Да, это место мое и еще одного проводника. Мы используем его в качестве пристанища на ночь. — Жук снял свой рюкзак и поставил его рядом с одним из двух матрасов. — Видишь дрова, там, возле дивана? Принеси мне немного, разведем с тобой огонь в буржуйке.

Когда огонь разгорелся и принялся похрустывать дровами, Горемыка наконец-то сел на матрас и с невольно вырвавшимся стоном вытянул тяжелые ноги. Жук с улыбкой на него посмотрел, затем достал из своего рюкзака небольшой походный чайник, налил в него воды и поставил чайник греться на буржуйку. Потом он извлек из недр рюкзака несколько банок консервов, пачку галет, шоколадку и два сочника с творогом.

Горемыка тут же накинулся на еду, Жук же, наоборот, ел медленно, даже, казалось, с небольшой неохотой. Хотя, возможно, это была просто поза. Может быть, Жук просто хотел выглядеть таким загадочным и необычным, немного не от мира сего, ведь этого требовал его образ проводника.

Когда чайник вскипел и кипяток разлили по кружкам, Горемыка попробовал завязать разговор, так как за все время, что они были в пути, он не смог узнать и сотой доли того, что хотел, так как Жук почти всю дорогу через поле шел молча и на вопросы отвечал нехотя либо не отвечал вовсе.

— Давно ты работаешь проводником? — спросил Горемыка вроде как между делом, пока кидал в кружку с кипятком чайный пакетик.

— Четвертый год, — ответил ему Жук, глядя на всполохи огня, что прорывались через приоткрытую заслонку печки.

— И что, ты много людей водил на Полигон?

— Я помню каждый свой поход.

— И сколько же их было?

— А почему ты спрашиваешь?

— Я хотел узнать: это правда, что люди, которые добираются до центра Полигона, меняются? Я много читал про это, и некоторые пишут, что с людьми здесь происходит что-то вроде второго рождения. Правда, не все истории, что я находил в интернете, можно назвать достоверными, большинство из них выдумка, поэтому я и хотел бы спросить тебя об этом. А еще я хотел бы спросить о том, с чем мы можем столкнуться в этом месте. Ходит много слухов…

— Полигон принимает каждого человека по-разному, — перебил Горемыку Жук, его спокойный голос неспешно расползался по комнате подобно легкому, едва заметному дыму. — Полигон может показать тебе много разных вещей, а может не показать ничего, поэтому не вижу смысла тебя о чем-либо предупреждать, так как вполне вероятно, что ты и не увидишь за эти три дня то, о чем я тебе расскажу, зато можешь увидеть нечто такое, о чем я и сам не подозревал. Поэтому не стоит забивать себе голову всякими ожиданиями, вспомни то, о чем тебе говорил перед тем, как мы отправились в это место. Я говорил, что сюда нужно стараться заходить чистым, все лишние мысли стоит оставлять по ту сторону, в обычном мире, здесь же твоя главная задача — раскрыться Полигону и спокойно идти к его центру.