Роман Светачев – Паноптикум (страница 24)

— А ты видел то, как они их делают, дедушка?

— Да. Они показали нам этот процесс. Лучше бы я этого никогда не видел. Там печи… Я не буду тебе рассказывать. Ты любишь звезды?

— Люблю.

— Я подарю тебе свой телескоп. Сможешь смотреть на них. Перечисли мне все планеты Солнечной системы: от самой ближней к Солнцу и до самой дальней. — Мальчик принялся перечислять. Старик слушал и косился. Он смотрел на кривую рябину, чей черный силуэт высвечивался зигзагом между ровненькими яблонями.

— Юпитер, Сатурн, Уран… — бормотал мальчик, жмуря глаза и вытягивая пухлые губы.

— Да, но есть еще и Девятая Планета, мальчик мой, — сказал старик, тихо посмеиваясь. Его смех трещал, как прогорающие угли.

— Что за Девятая Планета, дедушка?

— Это то место, куда уходят мертвые, после того как перестают дышать. Их кванты перемещаются туда.

— Куда это туда?

— На Девятую Планету.

— А «куклы» тоже туда перемещаются?

— Нет, — старик нахмурился, — не будем о них. — Ты маму слушаешься? — вдруг спросил он у мальчика.

— Слушаюсь, и даже очень.

— Это правильно. Держись мамы, родных держись. Среди вас кукол нет, я проверял. Но мамина подруга…эта тетя Лена… у нее есть муж, так вот он — это самая настоящая кукла. Чучело с Марса. Робот.

— Как ты это понял, дедушка? — спросил мальчик чуть не плача. Он дружил с дядей Сережей. Тот всегда дарил ему конструкторы. А еще конфеты. Шоколадки.

— Я понял это, когда увидел его дом. Там, внутри его квартиры, все стоит в таком порядке, как у них заведено. А еще его взгляд, да, взгляд… остерегайся его.

— А тетя Лена, она знает об этом? — мальчик захныкал.

— Сердцем чувствует, а мозгом не знает. Ты ей не говори. А то он узнает. Мысль прочитает или как-то еще поймет. Они хитрые. Сволочи. Ты не помнишь, как мы с тобой коз пасли? Тебе тогда лет пять было. Мама твоя привозила тебя летом. Помнишь? Собака еще у нас была, Диной звали, — подохла пять лет назад, помнишь? В саду ульи были, пчелы летали.

— Помню, кажется, — соврал внук. Хотя вроде он и помнил что-то… что-то отдаленное, странное.

— Знаешь, как я понял, что постарел? — спросил у него старик.

— Как, дедушка?

— Волосы мои поседели, поредели, и хлоркой писать начал.

Внук промолчал. Он пытался понять.

— Встретимся с тобой уже на новой планете, — сказал ему дедушка, вставая. — Не доверяй куклам. Следи всегда за тем, как человек смотрит. А дома у себя они любят сервиз всякий экзотический ставить, а еще много ламп. У них везде лампочки. Понимаешь? Они, наверное, напоминают им о звездах.

Мальчик не успел ответить. Дверь позади него раскрылась. Это была мама.

— Нам пора ехать, — сказала она, обращаясь к дедушке. В руке у нее была спортивная сумка.

Они сели в машину и поехали. Дедушка смотрел в окно, мама о чем-то говорила. Мальчик особо не слушал. Кажется, речь шла про изменение климата, про глобальное потепление. Взгляд мальчика зацепился за лежавшую на заднем сиденье листовку. «"Тихий дом" — место, где пожилые люди обретают покой». Листовка эта блестела бледно-розовым светом. За окном светила луна. Была ночь, и фонари склоняли в поклоне свои головы перед летящей машиной.

Карниз

Белый карниз в закатных лучах солнца приобрел оранжевый оттенок. Кэти захотелось посмотреть на то, как на нем будут выглядеть ее ноги, поэтому недолго думая она уселась на подоконник и закинула ноги на оранжево-белую плоскость. Ее стройные девичьи ноги смотрелись очень даже изящно. «Как долго они будут оставаться такими же красивыми?» — подумала она. Красота ведь штука далеко не вечная, а очень даже временная. Если всерьез задуматься над этим вопросом, то становится понятно, что девушка приобретает красоту приблизительно к шестнадцати годам, затем окончательно расцветает к двадцати, а после двадцати пяти начинает тускнеть и увядать, словно сорванный цветок. Сколько же, выходит, живет красота? Всего лишь девять лет? Это было слишком мало, чтобы успеть полностью насладиться и упиться ею. «А каково, интересно, женатым мужчинам?» — подумала Кэти. Что происходит у них в душе, когда их еще совсем недавно красивые жены вдруг начинают полнеть, терять гибкость и упругость своих тел, а когда-то изящные черты лиц вдруг портят морщины. Как меняется мужское восприятие вследствие таких преображений? Перестают ли они любить своих жен или продолжают любить за счет того, что помнят, какими они были? Но если так задуматься, то становится понятно, что человек, которого мы знаем, — это всегда тот, кем он был какое-то время назад, ведь люди постоянно меняются, они постоянно стареют. Эта мысль не давала юной Кэти покоя. Девушка не хотела терять красоту. А она в свои семнадцать была необычайно красивой. Кэти принадлежала к таким девушкам, которые, с какой стороны и в какой момент на них ни посмотри, всегда будут немного разными, но каждый раз одинаково сильно притягательными. Ее красота словно бы перетекала постоянно, с каждым ее движением, в какие-то новые формы. Вот Кэти легким небрежным движением руки откинет со лба прядь волос, и красота ее пойдет одной волной по волосам, а другой по изгибу руки от кончиков пальцев до худого плеча. А вот она задумчиво поднимет голову к небу, словно бы желая там что-то увидеть, и тогда красота ее переместится на бледную шею, а с нее и куда-то ниже.

Кэти достаточно рано заметила то, как парней привлекают самые разные ее движения. Она уже давно научилась захватывать их взгляды в капканы своего тела. Легкая, как будто ничего не значащая улыбка уголками губ, не слишком сильная, чтобы не было видно зубов, но и не скупая; беглый, но не слишком быстрый взгляд лисьих карих глаз и небольшое движение головой, так чтобы ее рыжие волосы немного, словно заманивая, колыхнулись. У Кэти был достаточно большой арсенал подобных приемов, однако отыскать среди них хоть один откровенно пошлый было бы невозможно. Кэти действовала со вкусом, преподносила свою красоту легко и ненавязчиво, позволяя другим домыслить ее, достроить в своей голове, ведь у каждого свои представления об идеале.

Сейчас, глядя на свои ноги, она знала, как правильно расположить их на карнизе для должного эффекта, но это было ни к чему, ведь увидеть ее могли разве что птицы. Достав из кармана сигарету, Кэти покрутила ее в пальцах. Больше всего в курении ей нравился момент, когда сигарета уже в пальцах, но еще не закурена. Это самое интересное. Когда же происходит щелчок зажигалки или же чирк спички, все волшебство кончается, потому что сигарета уже горит. Хотя, возможно, это все просто глупость, подумала Кэти и подожгла кончик сигареты. Небольшой язычок пламени быстро лизнул закрученный в бумагу табак, и он начал тлеть. «Интересно, — подумала Кэти, — все говорят, что сигареты убивают людей, но, в сущности, это же мы убиваем сигареты. Сжигаем их, втягивая в себя их души. Дешевые сигареты без фильтров, которые обычно курят старики или бедные, — это низший класс, обычные работяги с заводов. Бюджетные, но уже более-менее приличные сигареты — это средний класс. Сигареты подороже, табак которых пропитан ароматизаторами вишни или кофе, — интеллектуалы и творческие люди, а сигары — олигархи и президенты. Однако, как бы сильно ни разнился их статус, и те и другие сигареты скуриваются и остается от них лишь окурок. Так что это мы убиваем сигареты, а не они нас».

Кэти посмотрела вниз. Что-то потянуло ее туда, но это была не сила притяжения. Взгляду ее открылся тихий провинциальный дворик со стандартным десятком машин, припаркованных не там, где надо, и детской горкой. Возле горки в песочнице копошился мальчик лет восьми. В руках у него была зеленая лопатка.

Кэти подумала о том, что красота — это своеобразная гравитация. Чем больше масса космического тела, тем большей гравитацией оно обладает, а в случае с людьми сила гравитации зависит не от их массы, а от того, какой красотой они обладают.

Когда девушка выбросила оставшийся от сигареты окурок вниз, карниз из оранжевого стал красным. Виной тому было солнце, которое уже почти скрылось за горизонтом. Окурок упал на асфальт.

Кэти подумала о том, что будет, если она вслед за ним тоже упадет. Ей почему-то представилось, что в таком случае мальчик донесет ее до песочницы и похоронит прямо там, вырыв ей предварительно небольшую яму своей зеленой лопаткой.

Кэти немного подалась вперед, совсем чуть-чуть, но этого было достаточно для того, чтобы металл под ней предательски дрогнул. Недолго думая она, опершись на руки, продвинулась еще дальше и оказалась почти на самом его краю. Девушка сместилась всего лишь на пару сантиметров, но этого было достаточно для того, чтобы улица внизу преобразилась. Все как будто вытянулось, стало каким-то иным, пространство приобрело, казалось, дополнительный объем. С этим объемом пришло и странное чувство тошноты, подкатившей к горлу. Пульс девушки участился, сердце быстро забилось в груди. Завороженная этой вдруг открывшейся ей красотой, Кэти присвистнула. Мальчик, копавший что-то в песочнице, оглянулся, затем, задрав голову, увидел Кэти. Он испуганно открыл рот и вскрикнул. Девушка сидела на самом краю дрожащего под ее хрупким телом карниза. Мальчик был напуган этим и одновременно очарован ее смелостью.

Тут в дверь за спиной Кэти раздался стук. «Мама что-то рано вернулась домой с работы», — подумала девушка. Слезать с карниза ей совершенно не хотелось, однако из-за этого стука ощущение волшебства было утеряно. «Ну и ладно, — подумала Кэти, — зато мама обещала купить мне мороженое, а это тоже неплохо». Опираясь на руки, она полезла обратно в окно. Мальчик продолжал смотреть на нее, при этом почему-то прижав свою лопатку к груди. Глаза его от волнения заблестели, а рот немного приоткрылся. Такое выражение лица обычно бывает у детей, которые вот-вот разрыдаются.