Роман Светачев – Паноптикум (страница 26)
— Нет, ну ты чего, милая, папа знаешь как тебе обрадуется! Так что лучше ты со мной иди.
Вике ничего не оставалось, кроме как согласиться.
Они проникли на территорию заброшенной стройки и пошли к недостроенному дому, к его двухэтажному основанию, тазовой кости не собранного до конца скелета. На земле тут и там валялись всякие строительные принадлежности: лестницы, какие-то балки, кирпичи, тележки, несколько здоровенных поддонов.
Вика осторожно переступала через строительный мусор, следя краем глаза за Толей. Мужчина двигался странно, как бы немного вальяжно и в то же время чуть дерганно, из-за чего создавалась впечатление, что он не контролирует всех движений своих конечностей. Вика хотела позвать папу и, если бы он не ответил, побежать обратно к дыре, но она не смогла этого сделать, так как горло ее оказалось сжато невидимой рукой. Девочке стало по-настоящему страшно: холодная ледяная пленка обволокла все ее тело, на спине и на руках задеревенели тысячи мурашек.
— Они, стало быть, тут, идем! — мужчина указал ей на не имеющий двери пустой черный проем, что вел на первый этаж здания.
— Я не хочу туда, — прошептала девочка. Звуки едва могли пролезть через ее трясущиеся зубы.
— Ты чего, милая? Там же папа! — чудовище улыбнулось, и бутылки, что он собирал в свою сумку, радостно забулькали.
— Нет! — коротко пискнула девочка, развернулась и побежала обратно. Правда, она ничего перед собой не видела, так как на глаза ее надвинулись черные и страшные тучи. Сердце принялось колотиться так быстро, словно хотело вылезти из груди и тоже побежать.
Он догнал ее довольно быстро. Подхватил на руки и потащил в здание. По пути мужчина забрал свою спортивную сумку, что стояла у входа в дом на груде битого кирпича.
— Хочешь, я буду твоим папкой? — спросил Толя у Вики и радостно захихикал. Ей в нос ударил его запах, он был таким тошнотворным, что у нее защекотало в носу.
Вика пыталась вырваться, но тщетно. Чудовище было сильным и, казалось, совершенно не чувствовало тяжести девочки. Она была для него такой же легкой, как листок, случайно упавший гуляющему по парку человеку на плечо.
— Я хочу, чтобы ты сожрал ее, — прокричал в ухо Анатолию Боря — вечно молодой скелет, что сидел у него дома в шифоньере. Когда Анатолию требовалась душевная компания, а это порой случалось, особенно душными летними вечерами, он доставал Борю из шкафа, и они пили горячительное «шафе», как ласково называл Толя дешевую водку, и обсуждали политику, женщин и грязный мир.
— Я не хочу ее есть, я хочу лишь поиграть с ней, — ответил Толя, проникая в чрево застывшей в безвременье стройки.
— Да, но ты же можешь освободить ее от органов. Это ведь все лишний груз, старина, — хихикает Боря, его зубы клацают, как клавиши механического пианино.
— Мы вытянем твои легкие, чтобы было легче дышать, лишим тебя мозга, чтобы легче думалось, вырвем твое сердце и научим летать по темненьким переулочкам, — пропели Толя с Борей в унисон песенку, что недавно сочинили, будучи пьяными и возвышенными едким растворителем до кислотных туч.
Услышав эту песенку, девочка завопила так сильно, что даже перекрыла своим воплем клацанье Бориных зубов, а это было задачей не из легких.
— А ну заткнись! — заорал Толя. Он забежал в нужное ему помещение, его комнатку, и кинул девочку на матрас, который был любезно расстелен на твердом полу грязными бомжами-тараканами, что варили в стоявшей поблизости бочке галлюциногенные растворы, которые помогали им видеть божественный луч, что мог прорезать скальпелем плотность любого неба.
—
— Она писает, — затрещал Боря, — ты только посмотри, она писает на твой матрас!
Толя замер и выкатил глаза. Боже, девочка зассала его матрас! Желтая клякса, позорная и прозорливая, расползалась по ткани лежанки, как вылитое в океан ведро нефти.
— Сука-а-а, — зашипел Анатолий и весь аж извернулся, — ах ты тварь… — Он принялся подходить к девочке, но вдруг замер, прислушался.
Вика уже думала, что все. Большой и страшный мужчина растопчет ее. Но он вдруг остановился. Глаза его покрылись мутной и влажной пеленой, и взор его обратился куда-то внутрь себя самого. Девочка осторожно начала подниматься. Сердце ее билось так сильно, что удары эти отдавались в висках и в горле. А еще ее всю трясло, а ноги были мокрыми и липкими.
— Иди-ка руки мой, — сказала Толе его мама, высунув свою седую сбрендившую голову из той самой бочки, в которой бродяги варили свое крышесносное пойло.
— Мама? — лицо Толи скривилось, стало испуганным.
— У тебя все руки в грязи, ты где лазил, а? Забыл, что я тебе говорила? В этом городе все пропитано радиацией и всякой заразой. Это они…
— Кто?
— Люди из корпорации. Понастроили тут своих лабораторий под землей, а те все пыхтят и пыхтят, они подводят выхлопные трубы к заводам, чтобы казалось, что это заводской дым, но на самом деле он не заводской, он из-под земли идет, слышишь? Под нашим городом есть еще город, и не дай Бог тебе запачкаться в той копоти, что идет из-под земли.
— Мама, я…
— Ни слова больше, быстро в ванную!
— Ты с кем там общаешься? Девчонка уходит! — это Боря. Все свои несуществующие голосовые связки надорвал, бедный, пытаясь докричаться до застывшего друга.
— Твою мать, — просипел Толя, немного приходя в себя. Материна голова куда-то исчезла, видимо, она нырнула на дно своей бочки и, судя по всему, утащила с собой и девчонку, потому что ее совершенно нигде не было видно. Толя подбежал к бочке и заглянул внутрь: там было всякое барахло — обрывки газет, гнилые обрубки досок, окурки, битое стекло.
— Твоя мать давно в земле гниет, идиотина, — голос Бори был непривычно злым и раздраженным, — а девчонка сбежала, слышишь?
— Черт! — вскрикнул Толя, хватаясь руками за свою грязную сальную голову.
— Догоняй ее, кретин, — процедил сквозь зубы скелет.
Толя побежал. Выскочил из помещения и бросился по коридору, по проемам. Подошвы ботинок ударяли по бетонному полу, в сторону летели ухающие взрывы от этих соприкосновений. Пробегая, он увидел свою черную спортивную сумку, которую оставил в коридоре. К слову, он совершенно не помнил, как ее тут бросил. «Во дурной-то я стал, — подумал Толя, сжимая остатки зубов, — совсем уже ничего не соображаю!»
Он подбежал к лестнице, ведущей наверх, и замер. Куда побежала девочка: по лестнице вверх или на улицу? Или же вообще прячется в каком-то из помещений, в одном из набросков квартир?
— Да на улицу она побежала, болван. На улицу! Она слишком напугана, чтобы где-то прятаться. — Это был голос разума, голос Бориса.
— Точно, точно! — Толя снова побежал. Теперь он знал, где она.
Вика бежала по территории незаконченной стройки, огибая грубые строительные предметы и штыри арматур. Во рту у нее было так сухо от страха, что ей казалось, стоит ей попытаться закричать, позвать кого-то на помощь, как рот тут же потрескается и развалится на куски.
— Сто-о-ой! — заорало сзади нечто.
Вика не обернулась на этот крик, но он так испугал ее, что она споткнулась и упала, точно звуковая волна от голоса страшного чудовища ударила по ней своим тяжелым и грязным кулаком. Но девочка не собиралась сдаваться — она тут же вскочила на ноги и побежала дальше. Спасительная дыра зияла в заборе так же ярко, как сияет солнце сквозь прореху в тучах в хмурую и ненастную погоду.
Луч надежды. Мыло с лавандой, мыло с люфой, мыло с дегтем. Прорезь скальпеля Бога. Листья на деревьях, что колышутся за забором, острые, как бритвенные лезвия. Трубы заводов на горизонте пыхтят — клубы дыма летят к небу, образуют плотное одеяло, что закрывает происходящее здесь от Бога, но Богу такое не по душе, и он пытается пробить черную плотную структуру своим ножом, но его скальпель загрубел, сточился о многочисленных грешников и уже не так эффективен, как прежде. Дым синтетических туч скрыл от Бога постройку подземного города и лабораторий, скрыл многочисленные громыхающие станки, такие принципиально бесчеловечные, полные шестеренок и лезвий. Тучи сокрыли человека от Бога, но открыли путь, правда не к небу, а к низу, открыли путь к тому, что было спрятано под землей.
— Я тебя убью, убью! — заорал Толя, когда мелкая красная сука шмыгнула в дыру. Однако его ноги уже задубели, а легкие, все в дырках и с забитыми альвеолами, едва могли напитать его кровь кислородом. Толя добрел до дыры и сел на ее крошащийся край. Край навылет.
Толя вернулся за своей сумкой, забрал ее и двинул к ларьку, где можно было сбыть стеклотару. Вместе со стеклом он сдал ворох медных проводов — Толя был не в настроении их обжигать и выковыривать медь, поэтому продал их в два раза дешевле обычной цены. Настроения у него не было. Толя все думал о том, как он мог упустить ее, упустить эту мерзкую засранку. А все из-за мамаши, вечно она лезла в его жизнь, вечно ему докучала. Гадкая тварюга. Почему бы тебе хотя бы сейчас, когда ты зарыта в землю, не оставить меня в покое? Или это они, существа из Подземного Города, забрали тебя из гроба, выкопав с обратной стороны, и используют теперь для того, чтобы досаждать мне, пытать меня?