Роман Суворов – Синий Звон (страница 14)

Начальник станции, в восхищении взиравший на то, как быстро жандарм смог урезонить уже, казалось бы, собиравшуюся разорвать его толпу, обозначил аплодисменты в сторону Рыжкова.

– Не благодарите, Сергей Игнатьевич! Это было не так уж и сложно, – ответил ротмистр.

– Однако же, Антон Владимирович, я всё равно пребываю в восхищении.

– Да и мне позвольте присоединиться, – вклинился в разговор пристав.

– Что же, господа, нас ждёт опрос свидетелей. – Вроде бы даже чуть смутившийся, Антон Владимирович повернулся и пошёл в сторону вокзала.

Офицеры и присоединившийся к ним начальник станции прошествовали вдоль длинной пустой платформы, свернули в совершенно пустой зал ожидания для простого люда и, протиснувшись мимо нагромождения лавок, вошли в неприметную дверь околотка, служебного обиталища пристава Глухих.

Внутри небольшого, но очень высокого кабинета, крашенного прокуренной охрой и разделённого резной деревянной стойкой, под наблюдением яростно что-то записывающего городового сидели два пригорюнившихся молодых человека в железнодорожной форме.

Один, детина весьма крупный, судя по въевшейся в кожу угольной пыли – кочегар. Второй, долговязый и худощавый, застёгнутый на все пуговицы, с новеньким значком академии на лацкане и при очках – видимо, помощник пропавшего машиниста.

– Итак, господа жандармы, это, собственно, и есть бригада, работавшая под началом исчезнувшего Петра Пахомова, – начал представлять вскочивших с лавки пристав. – Этот крепыш – кочегар Павел Краснухин, длинный же – помощник машиниста Владимир Зябликов.

– Сами Вы длинный, господин пристав, – огрызнулся под нос молодой человек, нервно поправив очки.

– Они уж слинять хотели, Ваше Благородие! – отвлёкся от писанины седоусый городовой. – Помянуть начальника собирались, стервецы. Всё просились отпустить до буфету. А как потом допрашивать-то соколиков, ежели они лыка вязать не будут?

– Молодец, Василич! – похвалил подчинённого Глухих.

– Рады стараться, господин пристав! – пробухтел тот и продолжил усиленно скрипеть стальным пером, записывая что-то в сером журнале.

– Что ж вы, сынки, мундир-то позорите? – взялся увещевать начальник станции. – А ну как господа жандармы решат, что это вы с пьяных глаз от Петра Валентиновича-то и того-с, избавились?

– Да с каких пьяных глаз-то? – вступился кочегар, сжав не слишком чистые от сажи кулачищи. – Все же видели, что мы в околоток трезвыми пришли! На своих ногах!

– Так они-то самолично этого не видели! Поту́пились? Вот то-то же! Э-эх, стыдо́ба.

– Присаживайтесь, господа, – прервал воспитательную беседу Рыжков и уселся напротив допрашиваемых, достав бумагу для записей и карандаш. – Позвольте представиться, ротмистр Рыжков, командир третьего отделения уездной жандармерии. Расскажите мне кратко, что произошло.

– А я сразу сказал, что тут по третьему отделению дело! – воскликнул молодой помощник машиниста. – Господин ротмистр, я приставу все уши прожужжал, что стелламином же в будке пахнет!

– Давайте с самого начала, – улыбнулся ротмистр.

– Да тут, собственно, рассказывать-то особо и нечего, – начал Зябликов. – Всё, как всегда. Остановились в Н-ске. Валентиныч развеял щиты и остался в будке. Собирался перекусить, пока Пашка, – тут помощник показал на приятеля-кочегара, – на тендере воду из колонки будет принимать. А я, как и положено помощнику машиниста, пошёл заниматься текущим обслуживанием машины: потряс колосники для сброса шлака, постучал по буксам да долил масла в те, что позвонче отзывались, проверил смазку ползуна. Начал проверять затяжку гаек…

– Погоди, погоди! – остановил Рыжков увлёкшегося паровозника. – Ты нам, чую, сейчас всё устройство паровоза перескажешь. Скажи-ка лучше, а почему Пахомов вместе с тобой не занимался всей этой машинерией? Вдвоём-то дело быстрей бы пошло.

– Да как же это? – удивлённо уставился на жандарма молодой железнодорожник. – Это всё и есть дело помощника. У машиниста своя задача: обтекательные щиты установить; чародейский огонь в топке поддерживать так, чтобы на одной лопате угля локомотив вёрст пять пролетел; за скоростью следить; держать чары на буксах, чтоб на скорости масло не выкипало, а то же оси вмиг расплавятся; ментальная связь с диспетчером опять-таки. А вся механика, она на мне: и температура в котле; и уровень воды; давление в магистралях; предварение впуска…

– Снова ты про технические детали! – опять прервал Антон Владимирович Зябликова. – Экий ты фанатик своего дела.

– А у нас другие и не служат, – с гордостью вставил слово начальник станции. – Орлы!

– Тем не менее, – продолжил ротмистр, – я всё равно не понимаю. Ты же кудесник, окончил академию. – Тут Рыжков указал взглядом на начищенный значок в петлице формы. – А занимаешься механикой. Для этого и дара-то никакого не нужно. Научился в реальном училище гайки крутить, да и готов работник. Для чего академия?

Тут помощник машиниста переглянулся с начальником станции, и оба понимающе ухмыльнулись друг другу, будто бы говоря: «Что с него взять – угля с мазутом не нюхал».

– Такое тут дело, милейший Антон Владимирович, – вступился за начинающего паровозника начальник станции. – Для того, чтобы из кудесника в нашем деле толк вышел, он машину должен с закрытыми глазами чувствовать. Каждый винтик, каждая заклёпка должна в нём отзываться. Иначе, представьте – летит эта махина как бы не триста вёрст в час, а за спиной восемь, а то и десять сотен пассажирских душ. Одна промашка, и все всмятку – даже родственникам хоронить нечего будет. Так вот. Для того, чтобы стать машинистом, кудесник должен лет десять покататься со старшим товарищем. Вжиться в машину, начать дышать вместе с ней паром. Нутром ощущать, как ходит золотник. Чуять каждый подшипник своего стального мамонта, несущего тебя с бешеной скоростью сквозь ночь, туман, дождь и снег. И вот как станет машина частью тебя, а ты станешь частью машины, только тогда, и никак не раньше, сможешь ты взять на себя чародейскую часть вождения паровоза. И только тогда сможешь зваться машинистом.

– Вы никак тоже были машинистом? – удивился ротмистр, такой вдохновенной речи.

– Ну а как же? У нас на железной дороге высокие карьеры только с самых низов делаются, никак иначе не начинаются они, – ответил Филиппов и с укоризной глянул на кочегара Краснухина, от скуки выковыривавшего угольную пыль из-под ногтей.

– Ну а всё же, – продолжил допытываться Рыжков, которому неожиданно стала очень интересна эта грань работы кудесника, о которой он, собственно, и не догадывался, никогда не вникая в работу железной дороги. – Если работа машиниста так сложна и тонка. Взять, к примеру, силовой щит. Как я понимаю, он рассеивает встречный поток воздуха, образующийся на высокой скорости. Почему бы его установку и поддержание не доверить молодому помощнику, чтобы не тратить силу духа и не отвлекаться на лишнее заклятье? – Жандарм на секунду задумался, будто что-то про себя вычисляя, а затем резко сделал круговое движение кистями обеих рук, и тут же пред ним возникла уменьшенная копия щита, такая же, какую он не раз видел летящей впереди локомотива.

– К концу обучения так и происходит, но… – Тут молодой помощник немного зарделся. – Валентиныч мне пока не доверял его установку. Тут же такое дело. Я недавно выпустился из академии. Пока только обвыкаюсь. Учусь обращаться с приборами. А с ними-то тоже глаз да глаз нужен. Вот не уследишь, к примеру, за уровнем воды в котле, вскроется свод топки на спуске, и пиши пропало – расплавится предохранительная перегородка и уголь зальёт водой. Мало того, что убытку на многие тысячи, так и поезд с пассажирами встанет на перегоне, и хорошо, если не зимней ночью! Или вот наоборот…

– Всё, всё! – Антон Владимирович понял, что увлечённый молодой человек может часами говорить о любимом деле, а потому поднял руки, будто сдаваясь. – Давайте всё-таки продолжим разговор о том, что случилось с машинистом Пахомовым.

– И рассказывать нечего тут, – вмешался хмурый кочегар, до этого не проявлявший никакого интереса к разговору. – Рассусоливаете битый час уже. Вы же в будке были? Так вот, он на моих глазах-то и истаял, как кусок сала в печке. Не сходя со своего места. Я ж как колонку повернул, пустил воду да вижу, что забыл чайник с антинакипином. А без него никак нельзя: вода в Н-ске больно жёсткая. Только по угольку обратно пробежался, гляжу, а Пётр Валентиныч, как тот снеговик, оплывает. Прозрачный уже. Глаза закатил и хлюпает. Я-то грешным делом думал, с устатку чудится, глаза закрыл, перекрестился. Открываю, а от машиниста-то от нашего только лужа и осталась. Так она потом ещё вспучилась пузырём да лопнула. Вся будка теперь не пойми в чём. И прелой травой так несёт, что аж выворачивает. – Краснухин сглотнул, закрыл глаза и обхватил голову руками. – Мне теперь эта картина до конца жизни мерещиться будет. А вон Ирод ваш даже нервишки не дал успокоить, супостат окаянный! – Кочегар бросил злой взгляд на Василича.

– Науспокаиваешься ещё, – буркнул городовой, так и продолжавший вести свой журнал.

– А Вы мне, дяденька, не ехидствуйте. – набычился Краснухин, – я-то по всему вообще – главный свидетель!

– Ишь, свидетель! – цыкнул Василич.

– Так! Заканчиваем перепалку! – вмешался пристав Глухих.