Роман Суржиков – Лишь одна Звезда. Том 2 (страница 103)
— Задавить в зародыше бунт Айдена Альмера? Не дать ему соединиться с Ориджином?
— Да, миледи.
— Вы остановили войну в Альмере малой кровью? Персты Вильгельма — меньшее из зол?
— Как видите, вы сами все понимаете.
Но вдруг…
Она услышала в его голосе нечто такое… дворцовое. Малая нотка фальши, почти незаметная. Но в нынешнем царстве искренности она была единственной, и потому резанула слух.
— Простите, ваше величество.
— За что? — удивился Адриан. — Я же позволил задавать любые вопросы.
— Я глупа и самонадеянна, что рассчитываю на полное доверие. Это дерзко, нагло с моей стороны. Кто я, чтобы вы полностью мне верили? Простите меня, ваше величество.
Владыка свел брови.
— Вы считаете, я солгал вам? Об Эвергарде?..
Она не считала, и не думала, и не полагала — ни один из этих глаголов-полумер. Она точно знала, что Адриан солгал об Эвергарде.
— Нет, ваше величество. Я верю каждому вашему слову.
— Вы сомневаетесь.
— Но я избавлюсь от сомнений, клянусь. Раз вы сказали — значит, это истина для меня, и иной быть не может. Мой долг — верить, ваше величество!
Он смерил ее тяжелым взглядом. Не злость, не раздражение, не презрение в зрачках… Боль — вот что. Боль и досада.
— Простите, умоляю вас! — вскричала девушка. — Я так глупа, что усомнилась! Но это была лишь секунда, одна крохотная секундочка! Я бы все отдала, чтобы вернуть ее назад!..
— Вы не глупы… — с досадою процедил Адриан.
Если бы что-нибудь прервало этот ужасный момент! Рухнул потолок, вспыхнул пожар, вода залила город и хлынула бы в окна… Да что угодно!
И в дверь постучали. Удача весь день улыбалась Минерве Джемме Алессандре — словно то был ее личный праздник.
— Ваше величество, позвольте доложить.
— Войдите, капитан.
Грейс отчеканил, войдя в комнату:
— Состав готов, ваше величество. Прикажете начать погрузку?
— Да, капитан.
— Желаете лично командовать?
— Конечно. Уже иду, капитан.
Он поднялся и кивнул Минерве:
— До встречи в столице, миледи. Надеюсь, ваша дорога будет легкой.
Она выдавила что-то в ответ. Адриан пошел к выходу, и ей казалось, что с каждым его шагом растет пропасть.
Стрела
Усталость похожа на долгую, долгую бессонницу.
Голова наполнена вязкой тяжестью, думать — все равно, что ворочать мешки с песком.
Стоять не можешь. Сидеть — да, ходить — да, стоять на месте — нет. Остановишься — веки слипаются, а ноги подкашиваются. Все время хочешь опереться на что-нибудь: стол, зубец стены, чье-то плечо, собственный меч… Хотя бы скрестить руки на груди — от этого, как будто, легче.
А чувства меркнут, покрываются туманом. Все, что происходит, — как будто не с тобою, вдали. Не живешь, а смотришь сны, к которым почти равнодушен. Лишь редкие сцены прорывают пелену, и вот они-то чувствуются особенно остро, как ножом по нервам…
Эрвин рыдал над трупом собаки. Счастье, что никто не видел этого. Какой бред! Каждый день умирают люди, а тут — собака…
Она шлепнулась с неба, брошенная камнеметом. Уже несколько дней Красный Серп слал осажденным северянам подарки из гниющего мяса. Чаще были трупы людей, реже — животных. Он рассчитывал вызвать хворь, а также деморализовать гарнизон. Одно дело, когда с неба падают камни, другое — куски мертвецов. Эрвина вот проняла собака. Мохнатая рыжая дворняга, попорченная крысами. От жалости душа выворачивалась наизнанку…
А гибель кайра Хэммонда Эрвин почему-то принял спокойно. Прямое попадание из катапульты снесло зубец стены, за которым стоял кайр. Его швырнуло на землю и расплющило камнями. Когда Эрвин подошел, Хэммонд был без сознания, но еще дышал. Кто-то сказал об ударе милосердия. Эрвин обнажил клинок и вогнал в сердце воина. Тот перестал дышать. Вот и все. Туман бесчувствия, взгляд со стороны. Это — не со мною происходит. Собака — реальность, да. А это — сон…
Усталость творит странные вещи.
От усталости Эрвин начал совершать ошибки. Первою были дворцовые слуги: не стоило отпускать их. После пожара в лазарете им нельзя было доверять, а держать взаперти стало слишком накладно: кто-то должен стеречь их, кто-то еще — носить воду и пищу. Нельзя тратить воинов на эту чушь. Эрвин приказал казнить десятерых слуг, которых считал виновниками пожара, а остальных распустил по домам. Позже подумал: стоило перебить всех. Выйдя в город, слуги, конечно, рассказали врагу и о милосердии Ориджина, и о том, как утомлены его солдаты. Ни того, ни другого врагу слышать не следовало.
Другой раз Эрвин ошибся, когда Ханай замерз. Свежий лед выглядел хрупким, и Эрвин исключал возможность наступления по реке. Однако Бэкфилд нашел пятерых смельчаков с искровым оружием, которые проползли по льду под мостом, забрались в надвратную башню и, убив часовых, попытались опустить мост. К счастью, искровая сила была отключена, и механизмы моста не сработали. Другие часовые заметили возню в башне и разобрались с лазутчиками. Но ошибка стоила Эрвину четверых воинов.
В третий раз он просто проморгал атаку. Глупо, как юнец. Красный Серп отвлек его ложным наступлением по Воздушному мосту, а основные силы бросил по льду на санях, с северного конца острова. И Эрвин поверил, перевел людей к Воздушному. Солдаты Серпа поставили лестницы и проникли во дворец…
Спасло то, в каком состоянии были атакующие. Усталость и уныние измучили их не меньше, чем северян. К тому же, прибавился и страх. Лучшие отряды Бэкфилда давно были развеяны. От батальона алой гвардии осталось меньше роты; батальон Надежды разбился в лохмотья за два первых штурма; городская полиция потеряла треть и теперь старалась держаться в стороне от войны. Бэкфилд бросал в бой все, что находил: куски личной стражи дворян, что соглашались ему помочь; наемничьи отряды из проходимцев и бандитов; ополчение из городских нищих; штрафные роты дезертиров, что прежде бежали из Южного Пути. Многочисленный мусор. Хорьки, а не воины… Стая таких вот зверьков ворвалась во дворец. Они имели шансы на победу, но когда кайры взялись за них — дрогнули и бросились бежать назад к стене, к лестницам, на лед… Лучники Джона Соколика проводили их стрелами. Однако дюжина кайров отправилась на Звезду. Дюжина сегодня, дюжина вчера, дюжина завтра… Войско таяло. Медленно, но неуклонно. С тою же скоростью, с какой таяли силы Эрвина.
— Ориджин, помнишь меня? Я — майор Бэкфилд, Красный Серп. Летом был капитаном, сейчас — майор, а с тобой стану полковником. Два чина за год — неплохо, правда? Сдашься живым или сдохнешь — мне без разницы. Полковничьи нашивки все равно будут мои. А тебе, поди, разница есть. Сдавайся, Ориджин. Пощади себя и своих людей!
Бэкфилд делал все, чтобы измотать северян. Он не имел ни хороших бойцов, ни таланта полководца, однако упорства ему было не занимать. На рассвете, в сумерках, среди ночи, в полдень — в разное время каждого дня на дворец сыпались сюрпризы. Внезапные атаки. Зажигательные снаряды. Лазутчики. Обходные маневры. Камни. Гнилье с неба… Каждый день, каждые пару часов кто-нибудь умирал. Эрвин привел с собою шестьсот человек. Сейчас боеспособными остались едва ли триста. И только трое живых офицеров: Деймон Ориджин, Сорок Два и Джон Соколик.
От усталости все время хочешь опереться. На стену, столешницу, собственный меч, чье-то плечо. На кого-то, кто старше, крепче, опытней, мудрее. Кто точно знает, пока ты сомневаешься. Кто обложит тебя последними словами, если заикнешься о поражении. Кто влепит тебе по роже, если вздумаешь трусить. На кого-то, кто выше тебя.
Эрвин видел своих солдат, и, если хватало сил на чувства, он чувствовал зависть. Во-первых, они сильней и выносливей его. Во-вторых, что важнее, у них есть он: лорд, полководец, внук святой Праматери, живое знамя. У него же не было никого. Когда искал опоры, ладонь проваливалась в пустоту.
Окажись тут отец, послал бы Эрвина на стену: дерись, выполняй приказ, не думай. Каким бы счастьем было — не думать!
Будь во дворце Джемис, он был бы мрачен, как гроб. Но он всегда мрачен, и Эрвин видел бы: ничего не изменилось, все как обычно.
Роберт сказал бы: «Бывает». В том смысле, что всякое бывает. Бывает так, а бывает и хуже. Житейское дело.
Граф Лиллидей, будь он здесь, поучал бы Эрвина. Это давало бы покой, ведь в науке нет смысла, если завтра помирать. Раз поучает, значит, не все так плохо.
А барон Стэтхем уперся бы, как старый бык, и не делал ни шагу с места. И Эрвин мог бы ухватиться за его рог, опереться на загривок.
Тьма, ему следовало взять хоть кого-нибудь старше сорока лет! Но были только Хэммонд и Деррек, а теперь оба мертвы. Остались одни юнцы. Отличные, ловкие, быстрые, зубастые молодые волки. И никто из них никогда не бывал в действительно глубоком дерьме. Только сам Эрвин. Этим летом, за Рекой… Но, по правде, тогда было легче. Он мог спать, сколько угодно, и не принимать решений.
Дождь из мертвечины прекратился, когда ударили морозы. Те подонки, кого Бэкфилд посылал на кладбища, не смогли разрыть мерзлую землю. Это можно было счесть облегчением, если бы не холод.
Искровые машины не работали, а для печей не хватало ни дров, ни рук. В разбитые окна врывался ветер и блуждал по галереям дворца. Иней покрывал картины и скульптуры, постели и скатерти. Эрвин мерз постоянно, сколько бы ни надел на себя. Спать было невозможно. Даже если бы тревога позволила сомкнуть веки дольше, чем на полчаса, мороз разбудил бы его. От бессонницы усталость становилась беспросветной и неподъемной. Будто пытаешься вылезти по стенке колодца. Ползешь, ползешь, ползешь… а над тобой еще сотни футов тьмы.