Роман Смирнов – Польский поход (страница 53)

— Вы нужны живым. Но и нужны знающим. Согласны?

Пауза. Чкалов глянул на Смушкевича. Тот пожал плечами.

— Согласен.

— Апрель. После запуска курсов. Месяц в строевой части, потом обратно. И ещё одно.

— Да?

— Не лезьте под пули. Вы мне нужны как учитель, не как герой. Героев у нас хватает. Учителей нет.

Чкалов кивнул медленно.

Вышли из ангара. Снег повалил гуще, хлопьями, залепляя лицо. Охрана подогнала машину к самым дверям. Смушкевич остался внутри, у него ещё дела.

Чкалов шёл рядом. У машины остановился, тронул Сергея за рукав. Жест неуставной, но Чкалов всегда был такой.

— Товарищ Сталин. Ещё одно.

— Да?

— В декабре тридцать восьмого вы запретили мне лететь. На И-180, первый экземпляр. Я тогда не понял. Злился. Думал, не доверяет, держит на земле, как ценную вещь.

Сергей молчал. Снег падал на плечи, на фуражку, таял на щеках.

— Потом узнал: двигатель отказал. На той машине, на которой я должен был идти. Лётчик погиб.

— Да. Молодой был. Двадцать шесть лет.

Чкалов вздрогнул. Откуда Сталин знает возраст погибшего испытателя?

— Вы знали?

— Знал.

— Откуда?

Сергей посмотрел ему в глаза. Светлые, прямые, без хитрости и страха. Глаза человека, который не привык бояться и не умел лгать.

— Не могу сказать. Просто знал.

Чкалов молчал долго. Снег ложился на его куртку, на шлем, который он всё ещё держал в руке.

— Вы многое знаете, — сказал он наконец. — Такое, чего знать не должны. Про войну. Про июнь. Про немцев. Люди говорят разное. Одни говорят, что вы гений. Другие, что безумец. Третьи…

Он замолчал.

— Третьи что?

— Третьи говорят, что вы не тот человек, который был раньше.

Сергей не отвёл взгляда.

— Я и не тот.

Чкалов кивнул. Принял, не понял, но принял.

— Спасибо, — сказал он. — За жизнь.

— Живите, Валерий Павлович. Учите других жить.

Чкалов козырнул. Развернулся и пошёл к ангару. Широкая спина, уверенный шаг. Белые хлопья оседали на меховой куртке и не таяли.

Сергей сел в машину. Власик захлопнул дверь, и звуки снаружи отрезало. Тепло, тишина, запах кожи и бензина.

— Куда? — спросил водитель.

— Кремль.

Машина тронулась. За окном поплыли ангары, полоса, серое небо. Потом шоссе, грузовики на обочине, дым из труб далёких домов.

Сергей достал блокнот. Написал: «Чкалов, школа возд. боя. Смушкевич, обеспеч. Доклад 15.01. Фадеев, перевод».

Хотел добавить ещё одно имя и остановился. Грицевец. Лучший ас страны, дважды Герой. Погиб в сентябре, четыре месяца назад. Нелепо, при посадке, чужой самолёт выкатился на полосу. Не успел. Не знал тогда, что нужно беречь.

Убрал блокнот. Откинулся на сиденье.

За окном снег всё падал. Густой, ровный, бесконечный. Как время. Как война, которая шла к ним с запада, неотвратимо и безразлично.

Он закрыл глаза. Цифры крутились в голове. Четыре тысячи машин. Две с половиной тысячи лётчиков, готовых к бою. Шестьдесят часов налёта в год против двухсот пятидесяти. Тройки против пар. Устав тридцатого года против тактики сорокового.

В июне сорок первого, в первый день, погибнет больше тысячи лётчиков. Большинство на земле, не успев взлететь. Те, кто взлетит, будут драться один против трёх. Без раций, без взаимодействия, без тактики. На храбрости и злости. Этого хватит, чтобы не сдаться. Не хватит, чтобы победить.

Но если шестьсот из них будут знать то, что знает Чкалов. Если научатся работать парами, атаковать сверху, уходить пикированием. Если поймут, что война в воздухе это не рыцарский турнир, а охота. Кто первый увидел, тот и победил.

Шестьсот на три тысячи. Каждый пятый. Мало. Но каждый пятый, это командир звена, командир эскадрильи. Тот, кто ведёт в бой остальных. Тот, кто учит не словами, а примером.

Если каждый из них обучит ещё пятерых. Не в школе, не на курсах. В бою. Между вылетами. Показывая, рассказывая, разбирая ошибки.

К осени сорок первого три тысячи. К зиме шесть. К сорок второму вся истребительная авиация.

Если доживут.

Машина выехала на Ленинградское шоссе. За окном потянулись деревни: дома, заборы, дым из труб. Люди шли по обочине, не оглядываясь на чёрный лимузин с кремлёвскими номерами.

Сергей открыл глаза.

Чкалов. Смушкевич. Люди, которых он знал по именам из книг, которые читал в другой жизни. Герои, погибшие до войны или в первые её месяцы. Здесь — пока живы. От него зависит, останутся ли живы дальше.

Грицевец уже погиб. Четыре месяца назад, в сентябре. Не успел. Смушкевич в той истории доживёт до сорок первого, но недолго: арестован, расстрелян. Чкалов в той истории уже мёртв, разбился в декабре тридцать восьмого. Здесь жив. Здесь учит других.

Можно ли изменить всё? Нет. Можно ли изменить что-то? Да. Каждого, кого удастся спасти. Каждого, кого удастся научить. Каждого, кто научит следующего.

Машина повернула к Москве. Впереди, за снежной пеленой, проступали силуэты зданий. Город жил своей жизнью, не зная того, что знал он.

Триста лётчиков к зиме. Шестьсот к лету. Мало. Но шестьсот живых лучше, чем тысяча мёртвых.

А если повезёт, если всё сложится, если школа заработает и устав изменят, если Найдёнов успеет с рациями и Смушкевич продавит рассредоточение, может быть, в июне сорок первого погибнет не тысяча, а пятьсот. Не пятьсот, а триста.

Каждый из них чей-то сын. Чей-то муж. Чей-то отец.

Машина въехала в Москву. Город укутывался в белое.

Глава 34

Доты

10 января 1940 года. Москва, Кремль

Карбышев пришёл с тубусом. Длинный, жёлтый, картонный, с потёртостями на углах. Прижимал его к боку, как сапёр прижимает миноискатель. Шапошников шёл следом, портфель в руке, спина прямая.

Оба в шинелях, оба с мороза. Щёки красные, на плечах снежная пыль. Январь выдался холодный, минус двадцать с утра.

Сергей встал из-за стола, показал на карту у стены. Большая, два на три метра, западная граница от Балтики до Чёрного моря. Новая, сентябрьская. Линия Буга выделена синим.

— Сюда.

Карбышев открыл тубус, вытащил листы ватмана. Двенадцать штук, свёрнутых в рулон. Развернул на столе, придавил углы пресс-папье и чернильницей. Запахло тушью и бумагой.

Чертежи. Внизу каждого штамп: «Типовой проект ДОТ. Западный Буг. Инженерное управление РККА». Линии чёткие, размеры проставлены, сечения заштрихованы. Работа не одной ночи.