Роман Смирнов – Польский поход (страница 50)

Сергей не шелохнулся.

Чкалов заложил вираж. Крыло встало вертикально, почти касаясь земли. Прошёл вокруг ангара, выровнялся, ушёл вверх. Снова набор, снова разворот.

— Сейчас будет бочка, — сказал Смушкевич.

Самолёт перевернулся вокруг своей оси. Раз, другой, третий. Легко, без рывков, словно скользил по невидимым рельсам. Потом пике, выход у самой земли, снова набор.

Пятнадцать минут. Чкалов показал всё: виражи, бочки, петли, боевой разворот. Машина слушалась его, как продолжение тела. Ни одного лишнего движения, ни одной ошибки.

Посадка. Самолёт коснулся полосы мягко, без подскока. Пробежал двести метров, развернулся, порулил к ангару. Мотор стих, винт замер.

Чкалов вылез из кабины. Стянул шлем, пригладил волосы. Лицо раскраснелось, но дыхание ровное.

— Хорошая машина, — сказал он, подойдя. — Жалко, что не успеем.

Сергей молчал. Смотрел на самолёт, на лётчика, на серое небо над ними.

Он знал то, чего не знал никто. В июне сорок первого немцы уничтожат тысячу двести самолётов в первый день. Большинство на земле. Те, что взлетят, будут драться на «ишаках» и «чайках» против «мессеров». Один к трём, иногда один к пяти. И всё равно будут драться.

— Пойдёмте внутрь, — сказал он. — Поговорим.

Вернулись в ангар. Техники закатили самолёт, закрыли ворота. Стало тише, теплее. Смушкевич подвёл к столу в углу, заваленному чертежами и папками.

— Яков Владимирович. Общая картина по ВВС. Коротко.

Смушкевич сел на край стола. Потёр правую руку, как всегда делал, когда готовился говорить о неприятном.

— В строю шесть тысяч машин. Из них боеготовых четыре тысячи. Остальные в ремонте, на консервации, без моторов.

— Типы?

— Истребителей две тысячи триста. И-16 разных модификаций полторы тысячи, остальное И-15, И-153. Бомбардировщиков тысяча четыреста: СБ, ДБ-3, ТБ-3. Штурмовики, разведчики, остальное по мелочи.

Смушкевич достал из кармана сложенный лист, развернул. Таблица, написанная от руки, цифры столбиком.

— По округам. Западный особый, самый сильный. Восемьсот машин, из них пятьсот истребителей. Киевский особый шестьсот. Ленинградский четыреста. Одесский двести. Остальные во внутренних округах, учебные, резерв.

— Против кого сосредоточены?

— Западный и Киевский против немцев. Ленинградский против финнов. Одесский против румын.

— Немцы напротив сколько?

Смушкевич помедлил.

— По данным разведки, около трёх тысяч. Но это сейчас, пока они заняты на западе. Если перебросят с французского фронта, будет пять-шесть.

— Соотношение?

— Один к двум. Но это машины. По качеству хуже. Их Bf-109E против нашего И-16 тип 24, это преимущество в скорости на сорок километров, в скороподъёмности на три метра в секунду, в вооружении на две пушки.

Чкалов подошёл ближе.

— И в радио. У каждого немецкого истребителя рация. У наших ни одной. Командир ведёт бой и не знает, что делают его лётчики. Машет крыльями, показывает рукой. Как в четырнадцатом году.

Сергей посмотрел на него.

— Почему?

— Вес, — ответил Смушкевич. — Наша РСИ-4 весит двадцать килограммов. Немецкая FuG-7 восемь. И работает стабильнее. Мы ставим рации только на командирские машины, одна на эскадрилью. Толку чуть.

— Найдёнов этим занимается?

— Занимается. Но новая станция будет не раньше осени. И потом ещё производство налаживать.

Сергей записал в блокноте: «Рации. Найдёнов. Приоритет ВВС».

— Новые машины?

— Як-1 на испытаниях. ЛаГГ-3 на испытаниях. МиГ-3 почти готов. Серия не раньше лета. К концу года, если всё пойдёт хорошо, триста-четыреста новых истребителей. На сорок первый планируем тысячу двести.

— Моторы?

Смушкевич поморщился.

— Узкое место. М-105 для Яка делает Климов, сто штук в месяц. М-82 для ЛаГГа Швецов, восемьдесят. АМ-35 для МиГа Микулин, шестьдесят. Нужно в три раза больше. Заводы строятся, но это год, полтора. Запорожье, Пермь, Уфа. К сорок второму выйдем на тысячу моторов в месяц. К сорок первому, нет.

— Значит, будем воевать на том, что есть.

— На том, что есть. На «ишаках» и «чайках». Против «мессеров» и «юнкерсов».

Сергей взял карандаш со стола, повертел в пальцах.

— Это всё цифры. Я спрашиваю о другом. Если завтра война, эти четыре тысячи машин могут воевать?

Смушкевич помолчал. Чкалов стоял рядом, скрестив руки на груди.

— Машины могут, — сказал Смушкевич наконец. — Люди не все.

— Объясните.

— Лётчиков хватает. Даже с избытком. Но налёт маленький. Средний лётчик строевой части налетал за год шестьдесят-семьдесят часов. Немецкий двести-двести пятьдесят.

— Почему?

— Бензин. Моторесурс. Аварийность. Каждый лишний час в воздухе, это риск потерять машину и лётчика. Командиры полков берегут матчасть, потому что за разбитую машину отвечают головой. Лётчики сидят на земле, потому что летать не на чем.

Чкалов шагнул вперёд.

— И ещё кое-что. Учат летать, а не воевать. Пилотаж, навигация, бомбометание по площадям. Воздушный бой два часа в программе. Стрельба по конусу раз в месяц, если погода. Я видел выпускников, которые ни разу не стреляли по движущейся цели.

— Так везде, — возразил Смушкевич. — Не только у нас.

— Не везде. В Испании немцы отрабатывали связку ведущий-ведомый по три раза в день. У них каждый второй налёт учебный бой. Мы это видели, докладывали. И что изменилось?

Смушкевич не ответил.

Сергей положил карандаш на стол.

— Молодой человек у стены. Как звать?

Лейтенант вздрогнул. Шагнул вперёд, вытянулся.

— Младший лейтенант Фадеев, товарищ Сталин. Инструктор Качинской школы.

— Давно летаете?

— Три года, товарищ Сталин. Полтора инструктором.

— Сколько налёт?

— Четыреста двенадцать часов.

Неплохо. Для инструктора даже хорошо.

— Воздушный бой когда последний раз?

Фадеев замялся.