Роман Смирнов – Польский поход (страница 46)

— Не помню.

— Я помню. Ты ревела, а мама говорила, что ничего страшного. А потом сама плакала на кухне, я видел. Тот шар был её любимый.

Тишина. Светлана смотрела на ёлку, не на Василия.

— Я правда не помню, — сказала она тихо.

— Ладно. Неважно.

Василий вернулся в кресло, взял нож и деревяшку. Сергей смотрел на них: брат и сестра, выросшие в одном доме, но почти чужие. Разные характеры, разные миры. Одна фамилия, от которой не уйдёшь.

Яков приехал к семи, с Юлей и Галей.

Машина остановилась у крыльца, и они вышли втроём: Яков первый, помог Юле, потом достал Галю из машины, закутанную в шубку, только глаза видны.

Юлия была тихая, темноволосая, с мягким голосом и тревожными глазами. Три года замужем за сыном Сталина, и до сих пор входила в этот дом как гостья, которая не уверена, что её пригласили. Сергей знал эту историю: еврейка, танцовщица, старше Якова на несколько лет. Первый Сталин был против брака. Сергей — не был. Юля любила Якова. Этого хватало.

Сергей встретил их в прихожей.

— Юля, проходите. Ваше место за столом.

Он увидел, как она чуть расслабила плечи.

Галя не знала про протокол. Третий год, тёмные глаза, варежки на резинке, щёки красные от мороза. Юля сняла с неё шубку, шапку, шарф, и Галя осталась в шерстяном платьице, с косичками, перевязанными красными ленточками.

Увидела ёлку — и замерла.

Потом пошла к ней, медленно, как будто боялась спугнуть. Остановилась в шаге, задрала голову. Ёлка была вчетверо выше неё, и для Гали это, наверное, было как стоять у подножия горы.

— Бойсая, — сказала она. — Бойсая ёйка.

Потом увидела игрушки и протянула руку. Схватила первое, до чего дотянулась — стеклянный шарик, синий, с серебряными звёздами.

Светлана ахнула, кинулась, перехватила. Шарик уцелел. Галя — нет: губа задрожала, глаза наполнились.

— Дай, — сказала Галя. Первое слово вечера.

— Разобьёшь.

— Дай.

Голос окреп, готовый перейти в рёв. Светлана посмотрела на отца. Сергей пожал плечами: дай. Она вздохнула, протянула шарик. Галя прижала его к груди обеими руками и отступила под ёлку, в безопасность. Села на пол, скрестив ноги, и стала рассматривать добычу.

— Деда, — сказала оттуда. — Касиво.

— Красиво, — согласился Сергей.

Василий хмыкнул. Яков улыбнулся, коротко, одними глазами.

Сергей смотрел на Якова. Он изменился. Не только загар, не только шрам на плече, который виднелся, когда Яков снимал шинель. Что-то другое. Осанка. Взгляд. Движения уверенные, точные, без лишних жестов.

Раньше Яков двигался иначе: нервно, резко, с вечным вызовом во взгляде. «Я сын Сталина, но я не хочу быть сыном Сталина». Теперь вызова не было. Был человек, который знает себе цену — и которому не нужно её доказывать.

Халхин-Гол. Три месяца в степи, под обстрелом, рядом со смертью. Три месяца, когда никому не было дела, чей он сын. Когда его судили по работе, а не по фамилии. Это что-то сделало с ним. Сделало его взрослым.

— Как доехали? — спросил Сергей.

— Хорошо. Галя всю дорогу спрашивала про ёлку. «Там будет ёлка? А большая? А до потолка? А можно потрогать?»

— До потолка, — подтвердила Светлана.

— Потогать, — сказала Галя из-под ёлки, не отрывая глаз от шарика.

Юля подошла к дивану, села на край. Руки сложила на коленях, спина прямая. Всё ещё гостья. Всё ещё не уверена.

— Юля, — сказал Сергей. — Чай будете? Или сразу к столу?

— Чай. Спасибо. Если можно.

— Можно. Валентина!

Валентина появилась из кухни, молчаливая, немолодая, в белом переднике. Привыкла к странностям этого дома: хозяин не пьёт, гостей не зовёт, праздники отмечает тихо. Но сегодня был Новый год. Сегодня были гости. Сегодня пахло ёлкой и мандаринами.

— Чай для Юлии Исааковны. И для всех. И мандарины, если остались.

— Остались, — сказала Валентина. — Много.

Ужинали в восемь.

Стол накрыли в столовой, не в гостиной: там ёлка занимала полкомнаты. Скатерть белая, крахмальная, с вышитыми вензелями — откуда она взялась, Сергей не знал, но Валентина достала её из какого-то сундука, выгладила и постелила.

Курица, картошка, винегрет, селёдка под шубой, пироги с капустой и с яблоками. Шампанское Сергей поставил, но не открывал, ждал полуночи.

Ели негромко, по-домашнему. Без тостов, без официоза. Просто семья за столом.

Светлана рассказывала про школу. Учительница литературы задала сочинение «Мой герой». Она написала про Чкалова, получила четвёрку.

— Почему четыре? — спросил Сергей.

— Ошибка в слове «аэродром». Два «э».

— Аэродром через одно.

— Я знаю. Теперь знаю.

— А про что написала? — спросил Яков.

Светлана оживилась. Отложила вилку, заговорила быстрее.

— Про перелёт через полюс. Как они летели без сна трое суток, как отказывали приборы, как радиосвязь пропадала над льдами. Как штурман Беляков считал курс на логарифмической линейке, когда компас сошёл с ума. Как Чкалов сажал машину в Ванкувере почти без горючего, на последних каплях.

— Ты это всё в книге прочитала?

— В библиотеке нашла стенограмму его выступления перед рабочими. Он говорил: «Мы не герои, мы лётчики. Героями нас сделали вы».

— Хорошая фраза, — сказал Василий.

— Я её в конце поставила. Учительница подчеркнула красным и написала: «Скромность украшает героя». Но четвёрку всё равно поставила. Из-за «аэродрома».

Василий ел сосредоточенно, по-курсантски: быстро, чисто, не оставляя на тарелке ничего. Привычка, которую вбивают с первого дня: ешь быстро, неизвестно, когда дадут ещё. Не капризничай, не выбирай. Что дали — то и ешь.

— Как школа? — спросил Сергей.

— Нормально. Летаем. — Пауза. — На Ут-2 перевели. Пилотаж.

— Нравится?

Василий поднял голову. Посмотрел на отца — долгим, оценивающим взглядом. Раньше отец не спрашивал, нравится ли. Раньше спрашивал: «Как успеваемость? Какие оценки? Замечания есть?» Раньше его интересовали цифры, а не чувства.

— Нравится, — сказал Василий. Коротко, но честно. И добавил, уже тише: — Первый раз, когда сам на штопор пошёл и сам вывел, понял: вот оно. Вот зачем.

— Штопор — это страшно? — спросила Светлана.

— Первый раз — да. Земля вращается, небо вращается, внутри всё сжимается. Не понимаешь, где верх, где низ. Инструктор орёт в переговорник, а ты не слышишь, потому что кровь в ушах.

— И как выходить?

— Ручку от себя, педаль против вращения, ждать. Машина сама выровняется, если дать ей время. Главное — не дёргать. Не паниковать. Довериться машине.