Роман Смирнов – Польский поход (страница 45)

Найдёнов кивнул.

— По заводу Козицкого. С ноября выпущено восемьдесят три станции. Брак сорок пять процентов. Причины: кварц нестабильный, монтажников мало, корпуса негерметичные.

— Что делаете?

— Третья смена с января. Набор монтажников. Ускоренные курсы при заводе.

— Сколько станций в месяц к весне?

— Сто пятьдесят, если Шубников получит оборудование. Сто, если нет.

— Горьковский завод?

— Переоснастка начинается. Первые образцы к марту, серия к апрелю. Потенциал сто пятьдесят станций в месяц к лету.

Сергей записал цифры. Сто пятьдесят плюс сто пятьдесят — триста в месяц. Три с половиной тысячи в год. Мало. Но больше, чем сейчас.

— Свердловский?

— Строительство по графику. Корпус готов на тридцать процентов. Монтаж первой линии — июль. Выход на проектную мощность — ноябрь-декабрь. Двести станций в месяц.

— Итого к концу года?

Найдёнов открыл папку, нашёл страницу с расчётами.

— При оптимистичном сценарии: пять тысяч станций в войсках к декабрю сорокового. При реалистичном — четыре тысячи. При пессимистичном — три.

— А нужно?

— Восемь.

Пауза. Найдёнов смотрел в папку. Сергей смотрел на него.

— Разрыв три-пять тысяч. Я не знаю, как его закрыть за год. Нет мощностей, нет кадров, нет кварца.

— Делайте что можете. Четыре тысячи лучше, чем три. Пять лучше, чем четыре.

Найдёнов кивнул. Закрыл папку.

— Ещё одно. По радистам. Новая программа обучения утверждена наркоматом. Шесть часов на ключе, два теории. Строевую убрали. Первый выпуск по новой программе — апрель.

— Сколько человек?

— Двести. Но эти двести будут давать шестнадцать групп в минуту. Не восемь, как раньше.

— Хорошо. Идите. И выспитесь, Найдёнов. Вы мне нужны живым.

Найдёнов встал. У двери обернулся, хотел что-то сказать. Передумал. Вышел.

Сергей остался один. За окном темнело. Декабрьский день короткий, в четыре уже сумерки. Он включил лампу, придвинул следующую папку.

Глава 31

Елка

31 декабря 1939 года. Москва, Ближняя дача

Ёлку привезли из Сокольников. Огромную, под потолок, с размашистыми лапами и острой верхушкой. Двое охранников втащили её в гостиную, установили в углу, в специальную крестовину, и ушли, оставив за собой дорожку из хвои и запах леса.

Светлана командовала.

Тринадцать лет, тонкая, с рыжеватой косой и упрямым подбородком матери. Она достала коробки с игрушками из кладовой, разложила на полу и теперь развешивала их с серьёзностью человека, выполняющего государственное задание. Стеклянные шары — красные, синие, золотые. Бумажные флажки с надписью «С Новым годом!». Мишура, которая путалась и сыпала блёстками. Картонные фигурки: зайцы, медведи, снегурочки.

— Этот шар треснутый, — сказала она, не оборачиваясь. — Прошлый год не заметили, а он треснутый. Выбрасываю.

— Выбрасывай, — сказал Сергей.

Он стоял у окна, смотрел, как она работает. Стремянку притащила сама; Власик предложил помочь, она отказала взглядом, от которого начальник охраны отступил. Власик потом вышел в коридор и, наверное, улыбнулся — но этого никто не видел.

Василий сидел в кресле у камина. Восемнадцать лет, курсант Качинской лётной школы, приехал на каникулы вчера вечером. Московским поездом, двое суток в общем вагоне. Мог бы попросить отдельное купе, не попросил. Приехал с вещмешком и загаром, который в декабре бывает только у тех, кто проводит дни на аэродроме, под крымским солнцем.

Он был похож на отца — на настоящего, не на Сергея. Широкие скулы, жёсткий взгляд, резкие движения. Сергей видел фотографии молодого Сталина: тот же разворот плеч, та же посадка головы. Гены, которые не спрячешь.

Сергей знал его мало. Виделись три-четыре раза в год, разговоры короткие, неловкие. Василий рос без отца — с нянями, с охраной, с ощущением, что он сын вождя, а не просто мальчик. Это сломало бы многих. Василия не сломало, но согнуло: он был резким, вспыльчивым, с вечной готовностью к обиде. Или был раньше. Сейчас что-то изменилось.

Василий сидел не праздно. Руки двигались: складной нож, кусок дерева. Стружка падала на газету, расстеленную на коленях. Он вырезал что-то мелкое, сосредоточенно, не поднимая головы.

— Что делаешь? — спросил Сергей.

— Самолёт. Для Гали.

Он повернул заготовку. И-16, угадывался по короткому фюзеляжу, тупому носу. Крылья ещё не оформлены, но пропорции точные. Глаз намётанный — глаз человека, который видит самолёты каждый день.

— Похож.

— Когда на Ут-2 пересел, хотел вырезать Ут-2. Но И-16 красивее. — Василий снова склонился над деревом. Нож двигался короткими, точными движениями. — В школе все вырезают. Суеверие: вырезал свою машину, она тебя не убьёт.

— Суеверие помогает?

Василий пожал плечами.

— Не знаю. Но деревяшку в кармане чувствуешь. Напоминает, зачем летаешь.

Светлана слезла со стремянки, отошла на три шага, оглядела ёлку критически.

— Левая сторона пустая. Папа, подай вон тот шар, зелёный, с белыми полосками.

Сергей подал. Светлана повесила, отошла снова.

— Лучше. Но звезды нет. Где звезда?

— В коробке, на дне.

Она порылась, достала звезду. Жестяная, красная, с облупившейся краской. Та же, что вешали в прошлом году и позапрошлом. Может, ещё раньше — Сергей не знал, сколько лет этой звезде. Может, её вешала ещё Надежда.

— Выше, — сказала Светлана. — Звезду выше. На самый верх.

— Я не достаю, — сказал Василий с кресла.

— Не тебе. Папе.

Сергей взял звезду. Потянулся, надел на верхушку. Ветка качнулась, игрушка звякнула о соседнюю.

— Криво, — сказала Светлана.

— Ровно.

— Криво. На два градуса влево. Я вижу.

— Откуда ты знаешь, что на два?

— Глазомер. У меня хороший глазомер. Учитель по черчению говорит, что у меня лучший глазомер в классе.

Сергей поправил звезду. Светлана осмотрела, прищурившись. Кивнула. Допуск пройден.

Василий отложил деревяшку и нож, встал, подошёл к ёлке. Постоял рядом с сестрой, глядя на игрушки.

— Помнишь, как ты в пять лет шар разбила? — сказал он. — Красный, большой. Мама ругалась.

Светлана замерла на секунду. Потом тряхнула головой.