Роман Смирнов – Огонь с небес (страница 18)
В Москве, в Кремле, Сталин положил трубку и подошёл к карте. Большой, на всю стену, с флажками и кружками. Линия фронта ползла на восток, медленно, неуклонно, как ржавчина по металлу. Минск потерян. Березина оставлена. Смоленск следующий.
Он знал, каким был Смоленск в той истории. Два месяца боёв, с десятого июля по десятое сентября. Город, переходивший из рук в руки. Сотни тысяч погибших. Знаменитое Смоленское сражение, которое замедлило немцев и дало время подготовить оборону Москвы.
Здесь всё шло иначе. Немцы подойдут к Смоленску позже, на три недели. Армия Тимошенко отступала организованно, укрепления были готовы, хотя и не полностью. Но Сталин не знал, чем это закончится. Смоленск удержат? Может быть. А может, нет. Немцы ослабли, потери больше, чем в реальной истории, снабжение нарушено, но немцы по-прежнему сильны. У них больше танков, больше самолётов, больше опыта. Блицкриг замедлился, но не остановился.
Он провёл пальцем по карте. Смоленск, Вязьма, Можайск, Москва. Четыре города, четыре рубежа. Карбышев будет строить укрепления на каждом. Тимошенко будет защищать каждый. Люди будут гибнуть на каждом… Если бы этого можно было избежать… Всего один меткий выстрел, подброшенная адская машинка… Но ведь смерть Гитлера ничего бы не поменяла, ниточки идут дальше, через Канариса к Ламаншу.
Телефон зазвонил. Шапошников.
— Товарищ Сталин. Сводка на двадцать два часа. Армия Тимошенко на марше, головные части выйдут к Смоленску через двое суток. Немцы преследуют, но медленно, растянули коммуникации. Авиация противника активизировалась, но радары обеспечивают перехват.
— Южное направление?
— Кирпонос держится. Немцы давят на Киев, но прорыва нет. Укрепрайон на Днепре работает.
— Север?
— Жуков докладывает: Даугавпилс оставлен, отходят к Пскову. Ленинград под угрозой.
Смоленск, Киев, Ленинград. Три направления, три удара, три армии. В той истории все три горели одновременно, и он разрывался между ними, и не успевал, здесь лучше, немного, но лучше. Потери меньше. Темп наступления ниже. Армии отступают, но не разваливаются. Котлов нет.
— Борис Михайлович. Обеспечьте Карбышева всем необходимым, он сейчас в Смоленске. Рабочие, материалы, транспорт. Конечно что-то он сможет раздобыть и своими силами, но лучше если ему будут помогать сверху.
— Понял, товарищ Сталин. — Шапошников помолчал. — Вы готовите запасные рубежи?
— Я готовлюсь к тому, что Смоленск может не устоять.
— Вы думаете, не устоит?
Сталин посмотрел на карту. На кружок с надписью «Смоленск», на красные флажки вокруг него, на синие стрелы, которые ещё не дошли, но дойдут.
— Не знаю, Борис Михайлович. Но если устоит, — продолжил Сталин, — это будет перелом. Не победа, до победы далеко. Но перелом. Если продержимся два месяца, немцы выдохнутся. Начнётся осень, дожди, распутица. Их снабжение, и так нарушенное, встанет окончательно. И тогда мы ударим.
— Контрнаступление?
— Когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас держимся. Каждый день, каждый рубеж.
— Понял, товарищ Сталин.
Он положил трубку. Подошёл к окну. Москва лежала внизу, тёмная, в светомаскировке. Где-то на западе, за сотни километров, шёл к Смоленску Тимошенко с армией. Где-то на позициях у Днепра Карбышев чертил схемы дотов. Где-то на полигоне Королёв доводил зенитные ракеты… Тысячи людей делали свою работу, каждый свою, и из этих работ складывалась будущая победа.
Глава 13
Баня
Они дошли до Смоленска на четвёртый день. Демьянов вёл батальон по обочине дороги, по пыли, которая стала уже не пылью, а частью кожи, частью одежды, частью лёгких. Пыль забилась всюду: в складки гимнастёрки, в стволы винтовок, в глаза, в уши, между пальцами ног. Четыре дня марша, и каждый километр давался тяжелее предыдущего, потому что тело, державшееся на войне адреналином и привычкой, на марше не имело ни того, ни другого. Только дорога, солнце и пыль. Очень выручали пару раз танкисты подбросив на броне. Откуда они взялись если Демьянов отходил последним ему не ведомо, да и навязываться с вопросами не дело было, помогли и ладно.
На подходе к городу их встретил капитан из штаба гарнизона, молодой, чистый, в свежем кителе. Демьянов посмотрел на его китель, потом на своих людей, и подумал, что они, наверное, выглядят как банда оборванцев, а не как воинское подразделение. Грязные, в рваном обмундировании, небритые, с лицами, на которых война оставила отпечаток, который не смоешь водой. Но оружие чистое. Это Демьянов проверял каждый вечер на привалах, и горе тому, у кого ствол грязный.
— Майор Демьянов? Сводный батальон?
— Он самый.
— Вам выделен участок на северном секторе. Позиции оборудованы, доты, траншеи. Я вас провожу.
— Сначала покажите, где моих людей накормят. И где баня.
Капитан моргнул. Видимо, не привык, чтобы командиры батальонов начинали с бани.
— Баня в расположении у казарм. Полевая кухня там же. Но, товарищ майор, приказ занять позиции…
— Мои люди четыре дня шли пешком. До этого были месяц в окопах. Позиции никуда не денутся за три часа. Баня, еда, а потом позиции.
Капитан не стал спорить. Может, посмотрел на лица людей за спиной Демьянова и понял, что спорить бессмысленно. Может, просто не хватило чина. Повёл колонну к казармам, кирпичным двухэтажным во дворе которых стояла полевая кухня и дымилась банька, бревенчатая, маленькая, на два отделения.
Демьянов построил батальон. Двести шестьдесят шесть человек. Встали в две шеренги, и он прошёл вдоль строя, привычно оглядывая. Лица. Те самые лица, которые он видел каждый день месяц.
— Слушай мою команду, — сказал Демьянов. — Первая рота — баня и кухня. Вторая рота ждёт. Третья рота оружие в пирамиды, боеприпасы в ящики, и пересчитать.
Он мог бы пойти первым, командирская привилегия. Но не пошёл. Сел на ступеньку казармы, достал фляжку, отпил воды, которая была тёплой и пахла металлом. Закурил, последнюю самокрутку, табак тоже кончался. Смотрел, как первая рота Сидорчука тянулась к бане, как люди на ходу стаскивали гимнастёрки, как кто-то засмеялся, впервые за долгое время.
К нему подсел Емельянов. Молча, тяжело. Снял сапог, вытряхнул камешек, надел обратно.
— Сколько мы прошли, товарищ майор?
— Не считал.
— Я считал. Четыреста двадцать километров. По дорогам, по лесам, через реки. Четыреста двадцать.
Из бани валил пар. Дверь открывалась и закрывалась, и каждый раз оттуда вырывалось облако белого густого пара и запах берёзового веника, и крики, и плеск воды. Живые звуки. Мирные звуки, которых Демьянов не слышал целый месяц.
Когда подошла его очередь, он разделся и вошёл, и жар ударил в лицо, и на секунду ему показалось, что он задохнётся. Потом привык. Сел на лавку, плеснул водой на камни, и пар зашипел и обнял его, и мышцы, которые месяц были стянуты, как канаты, начали расслабляться, медленно, неохотно, будто не верили, что можно.
Рядом сидел Васильев, мыл голову, яростно, обеими руками, как будто пытался отмыть не грязь, а что-то другое.
— Товарищ майор, — сказал он, не открывая глаз, потому что мыло текло по лицу. — Вы же обещали баню.
— Обещал, как видишь слово своё сдержал.
— Сдержали.
— Я всегда сдерживаю.
— Знаю. Поэтому и спрашиваю. Что ещё обещаете?
— Немцев. Я и их обещал.
— Ну, без них было бы скучно.
Та же фраза, что на марше. Повторял, как заклинание. Демьянов не стал комментировать. Закрыл глаза, откинулся к стене. Горячий пар, запах дерева и мыла, плеск воды. Простые вещи. Он думал о том, как мало нужно человеку, чтобы почувствовать себя живым. Не победа, не награда. Баня. Горячая вода. Мыло, которое пахнет мылом, а не порохом.
После бани — кухня. Полевая, под навесом, котлы на треногах, повар в грязном фартуке, с черпаком размером с сапёрную лопатку. Каша перловая с мясом, настоящим мясом, не тушёнкой. Хлеб, чёрный, свежий, мягкий. Чай, горячий, сладкий. Демьянов ел медленно, заставляя себя не торопиться, видел, как Васильев рядом ел быстро, жадно, обжигаясь, и не стал одёргивать.
Сорокин не пошёл в баню с остальными. Ждал, пока все выйдут, и пошёл последним, один. Демьянов заметил, но не удивился. Сорокин всё делал один. Ел один, спал один, стрелял один. Может, так было легче. Может, когда у тебя шестьдесят с лишним подтверждённых, тебе нужно пространство где можно отрешиться от всего.
К вечеру Демьянов повёл батальон на позиции. Два километра от казарм, через пригород, мимо домов, из которых уже уехали жители, мимо пустых дворов, мимо школы с заколоченными окнами. Позиции располагались на западном берегу Днепра, в системе дотов, которые Карбышев достраивал до позавчера. Демьянов увидел доты и почувствовал что-то, чего не чувствовал давно. Облегчение, может быть. Или уверенность. Доты были настоящие: бетон, метр толщиной, перекрытия в два наката брёвен, амбразуры с толстыми заслонками, запасные выходы в ходы сообщения. Не ямы в земле, не канавы, которые они рыли на Березине.
— Мать честная, — сказал Сидорчук, заглянув внутрь дота. — Тут стены толще, чем у моего дома.
— Твой дом снарядами не обстреливают, — ответил Демьянов.
— Пока не обстреливают.
Они заняли три дота на участке в четыреста метров. Первый дот первая рота, второй вторая, третьей досталась огневая точка с двумя пулемётами и наблюдательный пункт. Между дотами траншеи полного профиля, с ходами сообщения, с блиндажами для укрытия. Минные поля перед позициями, установленные два дня назад. Противотанковые рвы, два ряда. Проволочные заграждения.