Роман Смирнов – Огонь с небес (страница 19)

Демьянов обошёл позиции дважды. В первый раз быстро, общий вид. Во второй раз медленно, детально: проверял сектора обстрела, мёртвые зоны, запасные позиции. Нашёл три недоделки: одна амбразура смотрела в стену соседнего дота, перекрывая сектор; ход сообщения между вторым и третьим дотом не имел блиндажа для укрытия; минное поле перед левым флангом было обозначено только на карте, а на местности ни одного ориентира, и свои же могли наступить.

— Сидорчук. Амбразуру в первом доте расширить вправо, пятнадцать градусов.

— Это же бетон, товарищ майор. Как расширять?

— Кувалдой. Ты же Сидорчук, у тебя руки есть.

Сидорчук ушёл, ворча. Емельянов получил задачу по ходу сообщения. Минное поле Демьянов обозначил сам, вбив колышки с белыми тряпками, видимыми ночью. Работа заняла два часа, и когда закончил, было уже темно.

Он спустился в блиндаж, свой, командирский. Крошечный, два на три метра, с нарами, столом и телефоном. Стены бревенчатые, потолок низкий, пахло сырой землёй и свежим деревом. Дом. На ближайшее время это был дом. Сел, достал карту, разложил на столе. Посмотрел на свой участок: четыреста метров, три дота, двести шестьдесят шесть человек. Плюс пополнение, которое обещали завтра. Тридцать человек, необстрелянных, тридцать человек, которых нужно за три дня превратить в солдат. Или хотя бы в людей, которые не побегут при первом обстреле.

Телефон зазвонил. Демьянов снял трубку.

— Демьянов слушает.

— Товарищ майор, — голос Петренко, связиста. — Тут пришёл какой-то товарищ из полевой почты. Говорит, у него мешок корреспонденции для батальона.

— Пусть несёт.

Через пять минут в блиндаж протиснулся рядовой с брезентовым мешком. Невысокий, немолодой, с усталым лицом почтальона, который тащил этот мешок по фронтовым дорогам неизвестно сколько дней.

— Полевая почта, товарищ майор. Батальон Демьянова, верно?

— Верно. Давайте.

Почтальон высыпал на стол пачку писем, перетянутых резинкой. Треугольники, конверты, открытки. Много, штук пятьдесят. Часть была замусолена, помята, некоторые конверты надорваны. Письма шли за ними от самого Буга, от первого дня, и только теперь догнали.

— Раздайте по ротам, — сказал Демьянов Петренко.

Петренко забрал пачку. Демьянов остался один. На столе лежало одно письмо, которое Петренко оставил, — адресованное лично ему. Почерк Маши. Острый, мелкий, с характерной завитушкой на букве «Д», которую он узнал бы из тысячи. Он взял конверт. Подержал в руках, не открывая. Конверт был тёплым от его ладоней или это казалось. Штемпель: Саратов, двадцать девятое июня. Три недели назад. Маша написала это через неделю после начала войны. Из Саратова. Значит, она успела уехать из Минска.

Он открыл конверт.

'Ваня.

Пишу из Саратова. Не знаю, дойдёт ли, не знаю, где ты, не знаю, жив ли. Пишу, потому что не писать не могу, потому что если не напишу, то буду думать, что это значит что-то плохое, а я не хочу думать плохое.

Я уехала из Минска двадцатого июня. За два дня до войны. Пришёл приказ эвакуировать семьи комсостава. Собрала чемодан, один, маленький. Фотографии взяла, все, какие были. Документы. Твой свитер, тот, серый, помнишь? Больше ничего не поместилось.

Ехали двое суток. В вагоне тридцать человек, жёны и дети. В Саратове нас поселили в школе. Спим в классах, на матрасах. Кормят, не голодаем. Работаю на почте, сортирую письма, но здесь все работают, кто где, и никто не жалуется.

Ваня, я слышала по радио речь Молотова. Я знаю, что началась война. Я знаю, что ты на границе. Я не знаю, жив ли ты. Напиши мне, если можешь. Одно слово. «Жив.» Мне хватит. Я тебя люблю. Я буду ждать. Столько, сколько нужно. Хоть сто лет.

Твоя Маша.'

Демьянов прочитал. Потом прочитал ещё раз. Потом сложил письмо, убрал в нагрудный карман, рядом с фотографией, которую носил с первого дня. Письмо и фотография, рядом, у сердца.

Он достал из вещмешка блокнот и огрызок карандаша. Положил блокнот на стол, разгладил страницу. Написал:

'Маша.

Жив. Здоров. Мы в Смоленске. Батальон цел, люди целы и я цел.

Писать много не могу, не потому что нельзя, а потому что не умею писать красиво. Потом расскажу. Когда-нибудь. Когда увидимся.

Свитер не выбрасывай.

Люблю. Ваня.'

Короткое письмо. Он хотел написать длиннее, но не смог. Слова не складывались, потому что между «жив» и «люблю» лежал месяц, который не помещался в слова.

Он сложил листок треугольником, написал адрес. Саратов, школа номер такой-то. Маша Демьянова. Отдаст утром почтальону, если тот не уехал. Потом лёг на нары, не раздеваясь. Закрыл глаза. Блиндаж пах землёй и деревом, из-за стены доносился храп Петренко, где-то далеко, за рекой, погромыхивало. Не канонада, скорее гроза. Или канонада. На войне они звучат одинаково. Он заснул. Впервые за месяц заснул по-настоящему, глубоко, без снов, без тревоги, без руки на пистолете. Заснул, потому что стены дота были толщиной в метр, потому что минное поле лежало перед позицией, потому что Сорокин сидел на своём месте и не спал, потому что Маша была жива и ждала его в Саратове.

Четыре часа. Четыре часа настоящего сна, после которых он проснулся и почувствовал себя другим человеком. Не новым, нет, но отремонтированным, как танк после полевой мастерской: те же запчасти, та же броня, но всё подтянуто, смазано, работает.

Утром пришло пополнение. Тридцать человек, с сержантом, который привёл их, как пастух приводит стадо. Молодые, восемнадцать-двадцать лет, в новом обмундировании, с новыми винтовками. Лица чистые, руки чистые, глаза испуганные. Они смотрели на людей Демьянова как на существ другого вида. На грязные, потёртые гимнастёрки, на лица, потемневшие от пороховой копоти, которая не отмывалась даже в бане, на глаза, в которых было что-то, чего у новичков не было и не будет, пока не побывают под обстрелом.

Демьянов построил их отдельно. Прошёл вдоль строя, оглядывая. Дети. Не по возрасту, Васильеву тоже двадцать, но Васильев за месяц стал другим. Эти ещё не стали.

— Имена, — сказал он. — Каждый: имя, фамилия, откуда, что умеешь.

Они начали называться. Иванов из Тулы, рабочий, стрелял на полигоне три раза. Козлов из Ярославля, студент, стрелял два раза. Зайцев из Рязани, тракторист, не стрелял ни разу, потому что на полигоне патроны кончились. Тридцать человек, и из тридцати только пятеро стреляли больше десяти раз.

— Василий, — позвал Демьянов.

Васильев подошёл, с гранатомётом, который не снимал с плеча даже в бане.

— Возьми пятерых. Самых крепких. Покажешь им РПГ.

— Товарищ майор, гранат четыре. На учёбу тратить?

— Вхолостую. Без гранат. Пусть привыкнут к трубе, к весу, к позиции для стрельбы. Граната им понадобится, когда танки придут, и к тому моменту я хочу, чтобы они хотя бы знали, с какого конца стреляют. Тем более что новые трубы обещали…

Васильев кивнул, отобрал пятерых, увёл. Демьянов смотрел, как он идёт, и думал о том, что Васильев сам был таким же, зелёным, с дрожащими руками. Теперь учит других. Война делает из мальчишек инструкторов быстрее любого училища.

Сорокин подошёл сам.

— Товарищ майор. Можно из новеньких двоих ко мне?

— Зачем?

— Наблюдатели. Мне нужны глаза. Левый сектор, правый сектор. Пусть засекают цель, показывают.

— Стрелять их научишь?

Сорокин помолчал. Потом сказал, и Демьянов впервые услышал в его голосе что-то, похожее на сомнение:

— Стрелять так, как нужно, учатся годами. Я с четырнадцати лет с ружьём, с отцом, по лесу. Белку в глаз на пятьдесят метров. Их этому не научить за три дня. Но смотреть в бинокль и говорить «вон тот, у пулемёта, двести метров, чуть левее берёзы» — этому можно.

— Бери двоих. Кого хочешь.

Сорокин кивнул и ушёл. Выбрал двоих увёл на позицию, в свой окоп на левом фланге, из которого простреливалось триста метров берега. Через час Демьянов проходил мимо и слышал голос Сорокина, тихий, ровный: «Видишь камень? Левее камня, у самой воды. Там будет голова. Когда появится, не дёргайся, скажи мне. Тихо скажи.» Новички сидели рядом, с биноклями, и слушали, глаза у них были круглые как блюдца.

Обучение шло три дня. Три дня, за которые тридцать новичков стали частью батальона.

Один из новичков, Зайцев, тракторист из Рязани, оказался толковым. Двадцать два года, широкоплечий, молчаливый, с большими руками, привыкшими к тяжёлой работе. На третий день подошёл к Демьянову.

— Товарищ майор. Разрешите обратиться.

— Обращайся.

— Мне бы карабин. Тот, новый. Полуавтоматический.

— Карабинов восемь. Все распределены.

— Я тракторист, товарищ майор. Я любой механизм освою за день. Дайте попробовать.

Демьянов посмотрел на него. Потом посмотрел на Сорокина, который сидел в своём окопе и чистил карабин, как всегда, молча и сосредоточенно.

— Карабин получишь, когда покажешь, что умеешь стрелять. Из обычной винтовки. Десять из десяти на двести метров. Потом поговорим.

Глава 14

Южный фланг 1 часть

Павлов принял участок в шесть утра, проехав вдоль позиций на «эмке», которая подпрыгивала на каждой кочке и скрипела так, что хотелось выйти и пойти пешком. Собственно, он и вышел, через километр, потому что дорога кончилась, и дальше были только тропы, окопы и бетон.

Южный фланг. Рославльское шоссе. Четыре дота, которые Карбышев не успел достроить и которые теперь были проблемой Павлова. Тимошенко вызвал его вчера вечером, коротко, по-деловому, как всегда.