Роман Смирнов – Огонь с небес (страница 17)
— Семнадцать из двадцати четырёх, — повторил Карбышев. — Какие семь не готовы?
— Северный участок. Три дота не достроены, фундаменты есть, стены до половины. Ещё четыре на южном фланге, у Рославльского шоссе.
— Чем закроете дыры?
Малинин посмотрел на него как человек, которого спросили, чем он закроет дыру в днище лодки, когда лодка уже на середине реки.
— У меня два батальона ополчения, товарищ генерал-лейтенант. Рабочие со «Смоленскавиа» и мальчишки из техникума. Не густо в общем.
— Полковник. Мне нужна машина, два сапёрных офицера и карта укрепрайона. Я еду на позиции. Сегодня.
— Вы? Лично?
— А кто ещё? Я их строил, я знаю каждый дот. За три дня мы доведём северный участок до ума, если дадите людей.
— Людей я дам. Но, товарищ генерал-лейтенант… вам приказано находиться в тылу. Приказ Сталина.
Карбышев посмотрел на него. Долго, тяжело.
— Полковник. Смоленск это тыл. Пока… Через неделю это будет фронт. Я не прошусь в окопы, я прошусь на стройку. Это разные вещи.
Малинин помолчал. Потом кивнул.
— Машина будет через час, товарищ генерал-лейтенант.
— Через полчаса.
Через двадцать пять минут Карбышев ехал по Рославльскому шоссе, на запад, к Днепру. Рядом два сапёрных капитана, молодые, толковые, с блокнотами. На коленях у Карбышева лежала карта, его карта, которую он чертил в тридцать девятом, с пометками, сделанными красным карандашом: номера дотов, толщина стен, углы обстрела, мёртвые зоны. Он знал каждую линию на этой карте, каждый кружок, каждый крестик. Это была его работа, его инженерия, его бетон и сталь, и он не собирался сидеть в гостинице, пока его доты стоят недостроенные.
Машина подпрыгивала на ухабах, и спина болела, и палка стучала о пол, но Карбышев не замечал. Он думал о бетоне. О толщине стен, которую нужно довести до метра. О перекрытиях, которые должны выдержать прямое попадание стопятидесятимиллиметрового снаряда. О вентиляции, без которой расчёт задохнётся через час боя. О водоснабжении, о боеукладке, о запасном выходе, который он предусмотрел в каждом доте, потому что дот без запасного выхода — это могила с амбразурой.
На позициях его встретил лейтенант, командир сапёрного взвода, который занимался достройкой. Лейтенант был из запаса, в мирной жизни прораб, и Карбышев сразу это почувствовал: по тому, как лейтенант смотрел на бетон, как щупал стены, как ходил вокруг дота, прикидывая. Прораб это хорошо. Прорабы понимают в бетоне лучше инженеров.
— Показывайте, — сказал Карбышев.
Они обошли северный участок за четыре часа. Три недостроенных дота: стены до половины, перекрытия не положены, амбразуры не вырезаны. Бетон был, арматура была, опалубка частично стояла. Не хватало рабочих рук и времени.
— Сколько нужно людей, чтобы закончить за трое суток? — спросил Карбышев.
Лейтенант-прораб подумал, пошевелил губами, считая.
— Сто пятьдесят человек на каждый дот. Четыреста пятьдесят всего. В три смены, круглосуточно.
— Бетон?
— Завод в Смоленске работает. Подвоз есть, но нужны грузовики.
— Грузовики найдём. Люди?
— Ополченцы Малинина. И можно мобилизовать гражданских, строителей, рабочих с заводов.
Карбышев кивнул. Четыреста пятьдесят человек, трое суток, три дота. Можно. Тяжело, но можно. Если бетон не кончится, если дождь не пойдёт, если немецкая авиация не разбомбит стройку. Много «если», но на войне всегда много «если».
— Начинаем, — сказал он. — Сегодня.
Город начал эвакуироваться на следующий день. Карбышев увидел это, когда возвращался с позиций: колонна грузовиков шла через Смоленск на восток, и на грузовиках были станки. Заводские станки, тяжёлые, увязанные проволокой и верёвками, покрытые брезентом. За грузовиками шли люди: рабочие в спецовках, женщины с детьми, старики с чемоданами. Эвакуация промышленности. Заводы разбирались и грузились на платформы, и платформы уходили на восток, на Урал, в Сибирь, куда-нибудь, где можно поставить станок и начать работать заново. Не все были эвакуированы заранее, что вполне понятно. Решение о том какой завод когда будет эвакуирован составляли на самом верху.
Завод «Смоленскавиа». Авиационный, выпускавший детали для истребителей. Карбышев знал о нём из разговоров с Малининым. Двенадцать цехов, три тысячи рабочих, оборудование, которое невозможно заменить. Директор завода, Комаров, лично руководил демонтажом и погрузкой, не спал трое суток и выглядел соответственно. Карбышев столкнулся с ним у проходной, когда заехал за сапёрным инструментом.
— Сколько вывезли? — спросил Карбышев.
Комаров потёр лицо ладонью.
— Сорок процентов. Станки первой категории, самые ценные. Остальное… — он махнул рукой. — Не хватает платформ. Не хватает паровозов. Не хватает людей на погрузку… Всего не хватает.
— Сколько времени нужно?
— Чтобы вывезти всё? Две недели.
— У вас нет двух недель.
— Знаю. — Комаров посмотрел на него усталыми, красными глазами. — Поэтому вывожу то, что успею. Остальное… если не успею…
Глава 13
Смоленск 2 часть
В тот же вечер позвонил Сталин. Карбышев не ожидал, его номер в гостинице не менялся, но он не думал, что кто-то из Москвы будет звонить именно ему. Трубка зазвенела в девять вечера, когда он лежал на кровати, не раздеваясь, в сапогах, и разглядывал карту, исчерканную за день новыми пометками.
— Дмитрий Михайлович. — Голос Сталина, ровный, спокойный.
— Товарищ Сталин.
— Мне доложили, что вы на позициях, достраиваете доты.
— Так точно, товарищ Сталин. Северный участок, три дота. Через двое суток они будут готовы.
— Я приказал вам находиться в тылу.
— Смоленск это тыл, товарищ Сталин. Пока.
Пауза. Карбышев ждал. Он готов был к разносу. Готов был к тому, что его снимут, отправят дальше в тыл, в Москву, в Куйбышев. Готов был ко всему, кроме того, что услышал.
— Доты будут готовы к приходу Тимошенко?
— Будут.
— Мины? Минные поля перед позициями?
— Малинин сказал, мин нет. Если дадите мины, за двое суток установлю.
Ещё пауза. Потом:
— Мины будут. Эшелон из Тулы, выйдет послезавтра утром. Противотанковые и противопехотные. Установите лично… не лично сами конечно каждую мину, проконтролируйте.
— Понял, товарищ Сталин.
— Дмитрий Михайлович. — Голос изменился, стал тише. — Вы нужны живым. Когда Тимошенко придёт и займёт позиции, вы уедете. На этот раз дальше, в Москву.
— А если я не хочу в Москву?
— Хотеть ваше право. Ехать — мой приказ. Вы слишком ценны, чтобы погибнуть в окопе. У меня есть солдаты для окопов, а второго Карбышева у меня нет.
Карбышев молчал. Комплимент от Сталина это не комплимент. Это констатация факта, за которой следует приказ, и приказ не обсуждается.
— Понял, товарищ Сталин.
— Достраивайте доты. Ставьте мины. Потом уезжайте. Мне нужны новые проекты укрепрайонов. Вяземская линия, Можайская. Чем дальше от фронта строим, тем больше времени на строительство. А времени мало.
Вяземская линия. Можайская. Сто, двести, триста километров от Смоленска. Сталин думал на три шага вперёд. Или на пять. Карбышев вдруг понял: Сталин не надеялся удержать Смоленск. Надеялся задержать, замедлить, выиграть время. Но не удержать. И уже строил следующие рубежи.
— Понял, товарищ Сталин. Вяземская и Можайская. Я начну проектирование.
— Хорошо. Работайте.
Щелчок. Линия разъединилась.
Карбышев положил трубку, полежал минуту, глядя в потолок. Вяземская линия. Можайская. Он представил карту: Смоленск, Вязьма, Можайск, Москва. Четыре рубежа, один за другим, как стены крепости, каждая из которых должна задержать врага на неделю, на две, на месяц. Чтобы за этими стенами заводы работали, армии формировались, оружие производилось. Чтобы к моменту, когда немцы дойдут до последней стены, за ней стояло то, что их остановит.
Он встал, подошёл к столу, развернул чистый лист. Взял карандаш. Вяземская линия. Рельеф, реки, дороги. Где ставить доты, где рыть рвы, где минировать. Работа, которую он умел делать лучше всех. Работа от которой зависело не меньше, чем от любого боя.