Роман Смирнов – Немыслимое (страница 65)

В Полтаве потери его за четыре дня преследования составили двадцать три убитых, сто одиннадцать раненых. Все — на минах и при стычках с арьергардами. План предусматривал двадцать тысяч убитыми. Разница — в тысячу раз. Тысячекратная разница, не в его пользу: в его пользу было бы, если бы плана было больше, чем потерь, но не в тысячу раз; в тысячу раз — это уже не «не в его пользу», это уже что-то другое, такое, чему названия в военном языке не существует.

В Кременчуг тридцать восьмая армия вошла пятого января. В Кременчуге Клейст оставил арьергард — пехотный полк с артиллерийской батареей, — и арьергард этот в течение двух суток держал восточный подступ к мосту через Ворсклу (мост через Ворсклу, не через Днепр; через Днепр все мосты были взорваны заранее), задерживая тридцать восьмую и давая основным силам перейти Днепр и развернуться на правом берегу. Бой у моста через Ворсклу был единственным серьёзным боем за всё двенадцатидневное наступление; Кирпонос потерял в этом бою триста восемьдесят убитыми и тысячу двести ранеными, и эти триста восемьдесят были честно добытой ценой за семьдесят километров пути. Когда бой закончился — седьмого января, когда арьергард Клейста, оставив на переправе двадцать девять убитых, прорвался через лёд Ворсклы и ушёл на западный берег, — тридцать восьмая армия вошла в Кременчуг. Мост через Днепр был взорван. Узловая станция — цела. Депо — цело. Мастерские — целы.

В депо Кирпонос задержался лично. Дело было восьмого января, в три часа дня, при морозе минус восемнадцати, при ясном небе с лёгкой дымкой. Депо — длинное, гулкое сооружение тысяча девятьсот десятых годов постройки, кирпичное, с высокими сводчатыми окнами в шесть этажей высотой, с крановыми балками под потолком и с чугунными колоннами, удерживающими своды. На бетонном полу сохранились мазутные пятна от паровозов, ремонтировавшихся здесь в мирное время; пятна были чёрные, маслянистые, въевшиеся в бетон, и стереть их было нельзя ничем, кроме как разрушить сам бетон. Станки стояли ровными рядами, как солдаты на построении. Некоторые были накрыты брезентом, аккуратно, с подвязанными по углам верёвками, как накрывают вещи, которые предполагается оставить на хранение. Немцы не тронули ни один станок: ни не вынесли, ни не разбили, ни не повредили. Станки стояли так, как стояли в сентябре сорок первого, когда Кременчуг оставляли советские рабочие; немцы пришли, осмотрели, отметили в своей документации, и оставили в покое.

Кирпонос прошёл по проходу между станками, остановился у одного — токарного, тяжёлого, с массивной станиной и с шильдиком, на котором было выбито «Завод Красная Пресня, Москва, 1934». Шильдик был на русском. Немцы могли бы его сбить или перебить шифр; не сделали. Шильдик стоял на станке, как стоял с тридцать четвёртого года, и никто его не тронул.

Кирпонос подумал о Мерецкове.

Подумал он о нём не сразу, не в первой ассоциации, а через переход. Сначала он подумал о шильдике, потом о Москве, потом о том, что станки эти изготовлены в Москве, потом о том, что они проработали в Кременчуге восемь лет и были выведены из строя в сентябре, когда город сдавали, потом о том, что через месяц-полтора их пустят обратно в работу, и они будут чинить локомотивы, которые пойдут по железной дороге из Кременчуга на восток и обратно, и эта железная дорога будет соединена с другими железными дорогами, и сеть рельсов в стране, разорванная в сентябре, будет постепенно сшиваться обратно. И в этой сшивающейся сети будет звено — Кременчугский узел, и звено это будет прицеплено к Полтавскому узлу, и Полтавский — к Харьковскому, и Харьковский — к Курскому, и Курский — к Белгородскому, и так далее, и через тысячу с лишним вёрст эта же сеть рельсов выходит к Малой Вишере и оттуда к Мге, где сейчас, в эти дни, железнодорожный батальон номер семнадцать кладёт первые костыли в новые шпалы. Та же сеть. Те же рельсы. Та же кувалда, которая стучит на разных её концах, разными руками. Связь.

Он стоял у токарного станка московской постройки, в Кременчугском депо, восьмого января сорок второго года, и думал об этой связи. И думал о том, что война, которая обычно представляется в виде боёв, потерь, наступлений и отступлений, в каком-то более глубоком смысле есть война рельсов, и что побеждает в этой войне тот, кто свои рельсы держит, ремонтирует, кладёт новые там, где старые порваны, и водит по ним свои поезда. Немцы свои рельсы за пять месяцев восстановили; от Бреста до Кременчуга шла немецкая колея. Сейчас они эту колею частично подрывают при отходе, и придётся её перекладывать. Перекладывать будут восстановительные железнодорожные батальоны — те же, которые сейчас работают на Мге и которые будут продвигаться следом за войсками вдоль линии фронта.

— Тупиков.

Тупиков подошёл.

— Слушаю, Михаил Петрович.

— Вызовите сюда железнодорожную бригаду. Без промедления. Депо — должно работать.

— Распоряжусь, Михаил Петрович.

Кирпонос ещё раз обвёл взглядом ряды станков. Двести двенадцать единиц по предварительному учёту. Все целые. Подумал, что в эту самую минуту, в десятках или в сотнях километров отсюда, в Шклове или в Могилёве или ещё дальше на западе, какой-нибудь немецкий генерал или офицер может в эту самую секунду думать о том же — о том, что Кременчугское депо они оставили нетронутым по приказу Гальдера, потому что Гальдер знал: каждое разрушение, каждое сожжённое имущество, каждый испорченный станок — это будущая дополнительная задача для собственных войск при возможном повторном захвате этой территории, и поэтому имущество разрушать только то, что критически нужно военной операции, а гражданское — оставлять. Это был штабной расчёт. И этот штабной расчёт сегодня превратился в то, что Кирпонос видел: целое депо, готовое к работе через неделю.

Враг расчётливый. Враг профессиональный. И от расчётливого, профессионального врага оставались на завоёванной территории не разрушенные шильдики, и не сожжённые станки, и не уничтоженные архивы, а вот это: депо в строю, готовое к работе. Странная честь. Которую Кирпонос про себя отметил, и о которой он никогда никому в своей жизни не сказал бы вслух, потому что в декабре сорок первого года такие вещи произносить вслух было нельзя.

Он вышел из депо. Сел в машину. Поехал к набережной Днепра.

Одиннадцатого января сорок второго года, в четверть третьего пополудни, при ясной морозной погоде и при солнце, которое в южных широтах в это время уже поднималось над горизонтом по-зимнему высоко, командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник Кирпонос стоял на восточном берегу Днепра, в трёх километрах южнее Кременчуга, и смотрел на тот берег. Берег этот находился в шестистах метрах через лёд. На том берегу проступали светло-серые полосы свежевырытых траншей, и в траншеях, по донесениям разведки, занимали оборону передовые части Клейста: сорок четвёртый армейский корпус, две пехотные дивизии, артиллерия. Между Кирпоносом и этими траншеями — лёд, прочный, январский, выдерживающий танк. По арифметике — форсировать можно. Танки прошли бы, пехота прошла бы, артиллерия в двух эшелонах прошла бы. Потери — с минимальные, так как немцы только окопались, и оборона ещё не полная, и боковые охватные манёвры возможны.

Но приказ из Москвы, полученный сегодня утром, в восемь часов: «Днепр не форсировать. Закрепиться на восточном берегу. Выходить на оборонительный рубеж. Готовить весеннее наступление.»

Не форсировать. Закрепиться. Готовить.

Кирпонос знал, почему. Понимал не только то, что на западном берегу за оборонительным рубежом начинается украинская территория, освобождать которую штурмом по январскому льду — слишком большой риск; но и то, что в Берлине сидит Бек, и что Бек, может быть, в этом месяце или в феврале предложит мир, и что форсирование Днепра в эти дни могло бы быть превращено в политический аргумент со стороны Германии: «Русские идут до конца, переговоры невозможны». И что Сталин, чьи решения за последние полгода ни разу не оказались ошибочными, этой возможности предпочитает избежать. Поэтому стоп на Днепре. Поэтому подготовка к весне.

За Днепром — Киев. Триста километров к северо-западу. Не видно. Но он, Кирпонос, знал, что Киев там — за горизонтом, за льдом, за траншеями Клейста. Город, который он, командующий тогда ещё Юго-Западным фронтом, оставил двадцатого сентября сорок первого года, по приказу из Москвы. Армию спас. Город потерял. И с тех пор — три с половиной месяца — Киев был у него под кожей, как заноза, которую не вытащить и от которой ноет беспрерывно; и сегодня, одиннадцатого января, стоя на восточном берегу Днепра в трёхстах километрах юго-восточнее Киева, он чувствовал эту занозу с той же остротой, как чувствовал её в сентябре, в день отдачи города. И мог бы перейти лёд, мог бы пройти эти триста километров за десять-пятнадцать суток, мог бы войти в Киев. Но приказ.

Полмиллиона солдат стояло за его спиной — четыре армии, кавалерийский корпус, артиллерия, танки. Полмиллиона живых людей, которые в другой истории, при Гитлере, лежали бы в земле под Уманью и под Киевом, потому что при Гитлере немцы не отступили бы из-под Полтавы, не оставили бы Кременчуг, не отвели бы 17-ю армию за Днепр, и его, Кирпоноса, четыре армии шли бы в августовскую и сентябрьскую землю одна за другой, в тех самых лобовых атаках, которые он в сентябре сорок первого предотвратил приказом на отход. Полмиллиона живых. Стоят на Днепре. И Киев — в двухстах километрах. И не идут.