Роман Смирнов – Немыслимое (страница 66)

Не сейчас. Весной. Может быть.

— Тупиков.

— Слушаю, Михаил Петрович.

— Укрепляемся по всему берегу. Наблюдательные посты с интервалом в полтора километра, артиллерийские позиции — на удалении в три километра от уреза воды, минные поля по льду в местах вероятного выхода противника. Зимнюю оборону завершить к двадцатому января.

— Понял.

— И ещё. Тупиков. Если немцы вылазки будут делать — отбивать, не преследовать. Не лезть на тот берег. Никаких переправ.

— Понял, Михаил Петрович.

Кирпонос постоял ещё минуту. Снег был сухой, лёгкий, искристый. На том берегу — серые траншеи. Между ними — ровная белая полоса замёрзшей реки, пятисотметровая, тысячелетняя; Днепр стоял на этом месте до Богдана, до Мазепы, до Петра, до Хмельницкого, до сегодняшнего дня, и он, Кирпонос, в эту минуту был лишь одним из бесчисленных людей в военной форме, стоявших на восточном берегу и смотревших на западный, желая и не имея возможности пройти. И он вернулся к машине, сел, и его шофёр развёз его обратно в штаб в Кременчуге, и больше в этот день он к Днепру не возвращался.

В то же утро одиннадцатого января, в восьмидесяти километрах юго-западнее, на западном берегу Днепра, у переправы в районе села Нагорное, стоял у понтонного моста гауптман Иоахим Ланге, тридцати двух лет, командир второго батальона сто восемьдесят шестого пехотного полка двадцать девятой пехотной дивизии, и смотрел, как его батальон проходит по понтонам на западный берег, в восьмой час подряд, потому что переправа началась в три часа ночи, и за ночь и утро двадцать девятой дивизии нужно было пропустить через единственный наведённый сапёрами понтон четыре батальона, и батальон Ланге шёл четвёртым, последним. Колонна шла плотно, по двое, в дистанции трёх метров между парами; солдаты были в шинелях, в шерстяных подшлемниках под касками (приказ о ношении шерстяных подшлемников вышел двадцатого ноября, и подшлемники, тёплые, мягкие, серого цвета, сшитые в Берлине из конской шерсти, были отправлены в действующую армию, и к Рождеству каждый солдат на восточном фронте имел такой подшлемник, и мерзнуть стало менее болезненно, хотя всё равно мерзли), с ватниками поверх шинелей у тех, кому ватники достались (ватники достались не всем; только тем, кто умудрился добыть их у пленных или в брошенных русских блиндажах). На лицах — обветренная серость, неподвижность, какую обретают лица людей, идущих третьи сутки без сна и со скудным горячим питанием.

Ланге шёл последним. Командир батальона на марше идёт обычно в голове, но командир батальона на отходе идёт замыкающим, потому что замыкающий — это тот, кто гарантирует, что никто не отстал, и никто не остался за рекой. Ланге был замыкающим уже третий день: с того момента, как они оторвались от русской кавалерии под селом Запсёлье, он шёл последним в колонне, и каждый раз, когда колонна проходила мост или переправу, последним сходил с моста именно Ланге, и за его спиной мост или переправу взрывали сапёры. Сегодня был девятый по счёту мост. Девять мостов за три дня — через Псёл, через Ворсклу, через Сулу, через Хорол, через четыре маленькие безымянные речки и теперь через Днепр. Девять. Целая нумерация.

— Гауптман.

Это был лейтенант Краузе, тридцати лет, командир третьей роты, тихий дрезденский интеллигент в очках, которые в декабре приходилось протирать каждые десять минут, потому что они мгновенно покрывались ледяным налётом. Краузе подошёл к Ланге, когда последняя рота уже была почти на западном берегу. Краузе шёл в третьей роте, не последним; он подошёл к Ланге для краткого доклада.

— Гауптман. Третья — на западном. Потерь нет.

— Хорошо, Краузе. Идите вперёд, занимайте указанные позиции.

Краузе козырнул, ушёл. Ланге остался с одним сапёром у понтона. Сапёр — обер-фельдфебель Цайсс, пятидесяти двух лет, один из самых старых в дивизии и один из самых надёжных, бывший в мировую сапёром при штурме Бухареста в шестнадцатом году, — стоял у подрывной машинки и ждал. Ланге смотрел на восточный берег. Там, в трёхстах метрах через лёд (на самом деле понтон был положен прямо на лёд, потому что лёд в этом месте Днепра был достаточно толст, чтобы держать понтонные секции, но недостаточно толст, чтобы по нему идти танкам, и потому понтоны нужны были как прокладка для распределения нагрузки, а не как мост в собственном смысле), лежал восточный берег, на котором ещё сорок минут назад стояли последние солдаты его батальона, ожидающие переправы. Сейчас восточный берег был пуст. Снег. Голая полоса земли. Чёрные пятна от костров, разведённых батальоном за ночь. И всё.

— Гауптман, — сказал Цайсс. — Готов. Двадцать секунд, и убираю.

— Подождите, Цайсс. Минуту.

Цайсс стоял, не возражая. Цайсс не возражал командирам никогда; он работал согласно инструкциям и согласно отдельным распоряжениям. Если командир батальона требовал минуту — минута была в его распоряжении.

Ланге смотрел на восточный берег. Он простоял так почти всю минуту. Потом повернулся и сделал шаг по направлению к западному берегу, на свою сторону Днепра. Ступил. И спросил, не оглядываясь:

— Цайсс.

— Слушаю, гауптман.

— Сколько мостов вы взорвали за этот декабрь?

— За декабрь — двадцать три, гауптман. С пятнадцатого числа. С приказа.

— А я насчитал девять.

— Это вы — с моими девятью. У меня был один большой счёт со всеми мостами полка. Сегодняшний — двадцать третий мой.

Ланге кивнул. Двадцать три у Цайсса, девять у него, Ланге; но мост сегодняшний был всё-таки девятым ланговым, то есть девятым в их батальонном счёте. И этот девятый — особый: не маленький деревенский мостик через ручей, а понтонный через Днепр, главную реку Украины. Это был мост, через который четыре месяца назад их армия перешла в атаку на восток, и который сегодня они по собственным следам взрывают, чтобы не пустить за собой русских.

— Цайсс.

— Слушаю, гауптман.

— Взрывайте.

Цайсс повернул рукоятку. Через одну секунду, спустя короткую паузу, в которой по проводу шёл импульс к зарядам, заложенным под центральные понтонные секции, грохнул взрыв. Глухой, не раскатистый, потому что взрыв был под понтонами, а понтоны были на льду, и звук гасился и водой подо льдом, и самим льдом, и снежным воздухом. Понтонные секции в центре подскочили на полтора метра, обрушились обратно, лёд под ними треснул, и по этому льду, расходясь чёрными лучами, пошли расколы. Через двадцать секунд центральная часть понтона ушла под воду, и за ней потянулись соседние секции, и за ними — крайние. Через минуту от понтона осталось две части: одна, пять секций, прибитая к восточному берегу, и другая, четыре секции, прибитая к западному. Между ними — широкий разлом во льду, двадцать-двадцать пять метров шириной, в котором тёмная вода Днепра выходила на поверхность и парила в декабрьский воздух, потому что вода в реке была теплее воздуха.

Ланге стоял и смотрел. Лёд под его ногами казался устойчивым; он постоял на нём пять секунд после взрыва, потом сделал шаг вперёд, к сваям, видневшимся на западном берегу, и пошёл к берегу, и сапёр Цайсс пошёл за ним. Через две минуты они были на западной стороне.

Ланге обернулся. Восточный берег лежал по ту сторону теперь уже изрезанного, с тёмной водяной полосой посередине, льда. На восточном берегу — пусто. Никого. Все его люди здесь. Колонна — на западе, в полукилометре, поднимается на дорогу, которая ведёт в тыл, к деревне Знаменка, в которой развёрнут штаб полка и где их ждёт горячий суп, нары, ночь, может быть — отдых на сутки, до следующего марша. Сутки покоя, в которые он сможет прислониться к стене блиндажа, закрыть глаза, и не думать о следующем мосте, потому что мост будет потом, не сейчас.

Девятый мост. И за ним — десятый, одиннадцатый, до Берлина. До Берлина — две тысячи километров, через всю Украину, всю Польшу, всю Германию. Если идти и взрывать каждый мост, то получится несколько сотен. Но Ланге надеялся, что в какой-то момент эта череда мостов прекратится — потому что Бек предложит мир, или потому что война как-то иначе закончится, или потому что они дойдут до того места, где можно будет, наконец, остановиться и больше ничего не взрывать.

Он повернулся спиной к Днепру и пошёл к деревне Знаменке, к колонне, к супу.

Цайсс пошёл рядом. Молча. Шаги — по мёрзлой земле, ровные, в ногу. Они шли в ногу, потому что в немецкой армии ходили в ногу даже последние два человека, шедшие в полукилометре позади основной колонны; и в этом совпадении ритма, без слов, без приказа, было что-то от той дисциплины, которая держала немецкую армию в течение пяти месяцев на восточном фронте и которая, видимо, должна была держать её ещё какое-то неопределённое время — может, три месяца, может, год, может, четыре. Дисциплина ходила в ногу со страхом, с надеждой, с усталостью, с холодом. Все эти вещи шли с человеком одновременно, и у каждого они были свои, и у Ланге сейчас они были такие: усталость, ощущение временного облегчения от того, что ещё один кусок России остался за спиной; и далёкая, ещё не оформленная мысль, о которой он не хотел думать вслух — о доме, о Бранденбурге, о матери, о белой каменной церкви, в которой его крестили, и о том, что у этой церкви, по тогда несбывшемуся плану его юношеских лет, он надеялся пройти на свою свадьбу в венчальном костюме. Не прошёл. Война началась раньше. Может быть, после. Если будет «после». Если.