Роман Синицин – Когда Адам чесал затылок (страница 5)

На выходе из парка стоял конь. Скинув рубашку, Дима вскочил на вороного и поскакал к дому без оглядки на витрины пивнушек. Дома он сразу перевесил ковёр с Мадонной на стену и начал наводить порядок в квартире.

Раздался звонок в дверь.

– Ну всё, я сейчас этому одноглазому последний окуляр выколю.

Дима взял вилку со стола на кухне и пошёл открывать дверь. На пороге стояли жена и дочь.

– Я ключи оставила, когда уходила. А ты тут без нас не скучал… Вижу, синяк вот под глазом. Опять пьянствовал?

– Да нет, что ты, милая, скучал, очень скучал. Мне без вас было так плохо. Я по парку гулял. Вас вспоминал, вся жизнь пролетела как мгновение. Не так я жил, простите меня, родные мои, – у Димы покатились слёзы по щекам. – С сегодняшнего дня всё будет иначе. Я начинаю новую жизнь.

– Мы начинаем новую жизнь! С днём рождения, папа! – воскликнула дочка и протянула ему биту. – Ты вроде в бейсбол хотел научиться играть.

Дмитрий взял биту и отставил в угол.

– Знаешь, Катюша, я лучше в шахматы буду играть. Пользы, пожалуй, больше. А биту мы подарим первому попавшемуся на глаза почтальону.

Ксенофонт и Крыса повернулись друг к другу спиной и сделали по десять шагов в стороны. Первой обернулась крыса и, не целясь, навскидку, произвела выстрел. Пуля попала в лоб почтальону и отрикошетила в сторону.

– У меня пластина, – постучал по лбу Ксенофонт: раздался металлический звон, как в пустой бочке.

– Да, даже сотрясения мозгов явно не получилось, – с сожалением ответила крыса, бросив пистолет на землю.

– Ну, давай же, циклоп, стреляй! – вскрикнула она, разорвав топик и обнажив грудь.

Ксенофонт взял лорнет, прицелился и произвёл выстрел сразу из трёх стволов. Дробь кучно прошла мимо свиньи.

– А… что с тебя взять, стрелок ворошиловский, пойду лучше желудей поем, – махнула она лапой.

Абриэль с котом сидели на лавочке и наблюдали за драмой, превратившейся в фарс.

– Знаешь, мой повелитель греха, а пистолет-то рабочий был. Я ведь знал, что Чужой что-нибудь да не так сделает, поэтому в шкатулку положил проверенный.

– Слушай, Балберит, а не зайти ли нам в гости к Попыхайло?

Посылка-2

Семён Иванович Папыхайло к своим тридцати восьми годам смог дослужиться только до капитанских звёздочек. Губила его любовь к слабому полу и горячительным напиткам. В своё время он закрывал глаза на трудовые будни девушек лёгкого поведения вверенного ему района, за что имел определённый процент от выручки ночных бабочек. Процент-то он получал, а вот делиться с начальством не хотел. А чем делиться, если он сразу спускал эти деньги в кабаке. И зачастую с теми же девицами. Уже работая в архиве и перебирая пыльные дела, он сообразил, что начальство не любит, когда о них забывают.

Но было уже поздно. Семён не сожалел о прожитых годах и упущенных возможностях. Папыхайло жил одним днём, ни жены, ни детей, ни стремления изменить что-либо в жизни не было.

«Я плыву, как рыба по течению», – однажды изрёк он коллегам по работе. Ему ответили, что на рыбу он вовсе не похож, а больше смахивает на иную субстанцию. Семён не обиделся, подметив, что он не один работает во внутренних органах. Единственное, чем мог похвастаться Папыхайло, это наградным пистолетом от министра. Однажды на заре своей карьеры Семён обезвредил опасного преступника. Рецидивист оказался очень злой и откусил Папыхайло мизинец на правой руке. Посчитав оставшиеся пальцы, он сделал вывод, что преступников гораздо больше, чем у него конечностей. Решив, что на всех его не хватит, в дальнейшем наш капитан старался обходить бандитов стороной.

Лёжа на диване, Семён безуспешно пытался вспомнить, куда он мог деть подарок министра. «И зачем я вообще попёрся с пистолетом на день рождения к Петрову? А-а-а, не беда, найдётся… Наверное, там у него дома где-нибудь среди пустых бутылок валяется», – размышлял Семён, разглядывая на потолке кровавое пятно от убитого комара.

Пятно красной стрелой, как Первый Украинский фронт, направлялось вдоль плафона на паутину в углу. Ну а паук с фашистским крестом на заднице сидел в засаде. Он перебирал лапками и строил коварные планы против врагов. Семён не трогал паука и жил с ним мирно, разделяя общие взгляды на жизнь, и даже видел в нём своего коллегу. Папыхайло считал, что не нужно никуда торопиться, надо ждать, имея терпение, и всё само придёт ему в руки. «Так вот и пистолет найдётся, куда он денется», – думал Иванович, потихоньку проваливаясь в сон.

И вот уже Семён стоит у ручья, стирая генеральские штаны с лампасами в корыте. Рядом находится часовенка и указатель с названием населённого пункта Волговерховье. С горушки недалече спускается тачанка, в которую запряжена свинья. Повозкой управляет одноглазый запорожский казак с чубом на голове и длинными усищами. У пулемёта сидит огромный рыжий кот и горланит песню: «Ах ты, Волга-матушка, Волга вольная, ой да не степной орёл подымается…»

– Тпр-у-у-у, – вскричал казак, дёргая за поводья.

Свинья встала на дыбы и произнесла:

– Иго-го, хрю-хрю, что это, уже Волга? Мне говорили, что здесь осётр водится, – она посмотрела на дно ручейка. – Что-то этот осётр больше на головастиков похож.

– Да Волга это, Волга-матушка, – ответил кот, спрыгивая с тачанки в журчащий водоём. – Самое начало, Тверская область.

– И куда теперича? – спросил казак, слезая с повозки и подходя к коту.

– Я думаю, в Астраханские края надо подаваться, там арбузы растут и тушканчики бегают, – ответил рыжий.

– А зачем нам тушканчики?

Казак достал курительную трубку из шаровар, чиркнув спичкой за ухом кота, разжёг пламя, раскурив её. Кот схватился за ухо.

– Слушай, Чужой, если ты ещё раз так сделаешь, тебе точно ни тушканчиков, ни арбузов не видать. Вообще больше ничего не увидишь, нечем будет!

– А я предлагаю в Татарстан отправиться, там свинину не едят, – вмешалась свинья.

– Так это ж только днём, а ночью-то за милую душу, – ответил казак, пуская дым. – Предлагаю доскакать до Ярославля, а там видно будет.

– И на ком мы, интересно, скакать будем? – спросила свинья.

– Как на ком, на коте, конечно. У меня справка, мне нельзя в упряжку, я контуженый на голову.

– Ничего страшного, мы тебе знак «инвалид» на спину повесим, – ответил кот. – Я скакал, свинья скакала, теперича твоя очередь настала. У меня вот и лапти с подковами есть, специально для тебя берёг.

Балберит протянул почтальону лыковые изделия на верёвочке. Чужой взял лапти, осмотрел их единственным глазом, попробовал на зуб и помял.

– Не-е, фасон не мой, страшные больно.

Затем раскрутил верёвку и закинул их в корыто с генеральскими штанами, обрызгав Папыхайло.

– Ты на себя-то взгляни. Лапти ему страшные, да они как раз с тобой сообразуются, такие же кривые, как вся твоя жизнь, – ответил кот.

– Вы только на него посмотрите, – прервала их разговор свинья. – Это кто же на закате генеральские штаны стирает? Где это такое видано? Тебя же в ефрейторы разжалуют, – обратилась она к Семёну.

Папыхайло стоял, разглядывал странную троицу, вытирая пенные брызги с лица.

– Да тож не закат, а рассвет, если на рассвете стирать, то быть ему капралом, – поправил свинью казак.

– Чего вы мелите, портки-то не его, он же капитан, – встрял кот.

– Ты кому, Семён, штаны стираешь? – спросили у Папыхайло в один голос все трое.

– Как кому? – ответил тот. – Известно кому, министру. Я подаренный им наградной пистолет потерял, вот ему брюки постираю, а он мне за это новый выдаст.

– Да ты что, не слышал? Вчера указ вышел: за утерянное наградное оружие расстрел, – произнёс кот, вытянув из папки лист бумаги и протягивая его капитану. – На вот, почитай.

Семён взял листок и начал читать вслух: «Приказываю за утерю наградного пистолета приговорить капитана Папыхайло к десяти годам таёжного лесоповала, а за порчу генеральских брюк расстрелять насмерть три раза. Приговор безоговорочный и пересмотрению не подлежит. Министр труда, промышленности, внутренних и наружных дел».

Семён свернул лист треугольником, как письмо в войну, и отдал коту.

– За что расстрелять? Я же ничего не портил.

– Как же не портил, а кто лампасы оторвал?

Папыхайло вынул из корыта на вытянутых руках брюки, с которых тут же отслоились красные полоски. Он взглянул на кота обнадёживающим взглядом:

– Мужики, может, вы меня возьмёте с собой в Казань? А я там где-нибудь затеряюсь среди татарского меджлиса. Я же потомственный татарин.

– Слушай, Сёма, ты на себя в зеркало-то взгляни. На твоём лице самостийна Украина светится, ты же всю жизнь тильки сало ел, – обратился к нему казак.

– Ха-ха-ха, мы горилку ели с салом, только сала было мало, – захихикала свинья.

– Так тож я по батьке хохол, а по матери татарского роду племени. Мои предки самому Тамерлану служили.

– Велико служение, паланкин таскать да гарем охранять, – отозвался кот. – Что, жить хочется? Ещё раз узнаю, что оружие где ни попадя разбрасываешь, не сносить тебе головы. Под подушкой твой пистолет. Хорош уже дрыхнуть, иди жди гостей.

Семён бросил брюки в корыто, надел лапти и, перешагнув через ручей с головастиками, удалился в камыши.

– Ну и приснится же такое, – сказал он себе, открыв глаза.

Взгляд упал на паутину в углу. Паук дождался очередную жертву и сейчас подбирался к ней, потирая передние лапки в предвкушении обеда. Жертва в виде мухи одной рукой показывала фигу, а в другой держала маузер. Семёну на секунду показалась, что он даже разглядел у неё кошачью морду. Он закрыл глаза, помотал головой и, открыв снова, взглянул в угол, где была паутина. Мухи там уже не было, как, впрочем, и самой паутины, а паук забился в угол и потирал свой фашистский крест.