Роман Шподырев – Я буду летать (страница 5)
Глава 3. Первый полёт.
Я всё ещё помню тот момент, когда впервые ощутил, как воздух становится моим союзником. После выпускного экзамена я бродил по аэродрому, не в силах поверить, что всё позади. Ветер играл с моими волосами, а где‑то вдали гудели двигатели – будто сердцебиение огромного живого существа, которому я теперь принадлежал. В кармане лежала заветная корочка с печатью, но радости не было. Только странное, щемящее чувство: будто я стою на краю пропасти, и впереди – неизвестность.
Отец, когда узнал о результатах, лишь кивнул и сказал: «Ну что ж, теперь посмотрим, чего ты стоишь в небе». Он никогда не умел хвалить. Для него лётчик – это не тот, кто сдал экзамены, а тот, кто каждый раз возвращается на землю. Я понимал его. Мы оба знали: теория – лишь фундамент. Настоящее испытание начинается там, где кончается учебная полоса.
Меня распределили в региональный авиаотряд. Маленький аэропорт, старые самолёты, команда из таких же новичков, как я, и нескольких матёрых пилотов, которые смотрели на нас с лёгким презрением. «Молодняк», – цедил сквозь зубы командир звена, капитан Орлов. Он не скрывал, что не верит в нас. «Вы ещё не лётчики, – говорил он на первом собрании. – Вы – пассажиры с правами на управление. Покажете себя – станете людьми. Нет – вернётесь на землю».
Первые вылеты были рутиной. Грузы, почта, редкие пассажиры. Ничего героического. Я жадно впитывал каждое мгновение: как меняется цвет неба на рассвете, как облака превращаются в причудливые замки, как земля внизу становится игрушечной. Но внутри всё равно скребло: это не то. Не то, ради чего я учился. Я хотел неба, а получал график и инструкции.
Однажды утром меня вызвали к Орлову. Он сидел за столом, разложив карты, и даже не поднял глаз, когда я вошёл.
– Берёшь рейс до Северска. Груз – медикаменты. Погода не айс, но и не конец света. Если боишься – скажи сразу.
Я сглотнул. Прогноз обещал облачность и боковой ветер. Не катастрофа, но и не прогулка.
– Не боюсь, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он наконец посмотрел на меня – холодно, оценивающе.
– Посмотрим.
Взлёт прошёл нормально. Я чувствовал, как машина послушна моим рукам, как она отзывается на каждое движение штурвала. Но чем дальше мы уходили от аэродрома, тем тревожнее становилось. Облака сгущались, превращаясь в серую стену. Радио молчало – видимо, помехи. Я проверил приборы: всё в норме. Но внутри рос липкий страх.
На середине пути небо разорвало молнией. Резкий удар грома – и вдруг всё потемнело. Дождь хлестнул по стеклу, превратив мир в размытое пятно. Я сжал штурвал, пытаясь удержать курс. Самолёт затрясло.
– Вызываю диспетчерскую, – проговорил я в микрофон. – Рейс 217, попадаю в грозу. Прошу указания.
Тишина. Только треск помех.
Я взглянул на приборы. Высота падает. Скорость нестабильна. В голове застучало: «Спокойно. Ты знаешь, что делать. Спокойно». Но руки уже дрожали.
Ещё один разряд – на этот раз ближе. Самолёт дёрнулся, будто его ударили кулаком. Панель вспыхнула тревожными огнями. Двигатель зачихал.
– Нет, только не это, – прошептал я.
Я потянул штурвал на себя, пытаясь набрать высоту, но машина не слушалась. Внизу мелькнули деревья – слишком близко. «Только не вниз, только не вниз», – билась в голове одна мысль. Я рванул рычаг подачи топлива, надеясь, что двигатель очнётся.
И вдруг – лёгкий толчок, и рев мотора стал ровнее. Самолёт выровнялся. Я выдохнул, но облегчение было недолгим. Впереди выросла новая стена облаков, ещё страшнее прежней.
– Если ты хочешь меня сломать, то у тебя почти получилось, – сказал я вслух, обращаясь к небу, к самолёту, к самому себе.
Руки уже не просто дрожали – они горели от напряжения. Я знал: один неверный манёвр – и всё закончится. Но где‑то внутри, под слоем страха, тлел огонёк упрямой решимости. «Я не упаду. Я не могу упасть».
Я включил автопилот на секунду, чтобы протереть запотевшие ладони о штаны. Потом снова взялся за штурвал. Надо было принимать решение: возвращаться или пробиваться вперёд. Назад – значит признать поражение. Вперёд – рискнуть всем.
Я посмотрел на карту, которую успел прихватить с собой. До Северска оставалось меньше половины пути. Если продержусь ещё час…
– Ладно, – сказал я, словно убеждая не только себя, но и самолёт. – Пойдём вперёд.
Мотор снова зачихал. На панели замигала новая лампочка. Я не стал смотреть, какая. Просто сжал зубы и направил машину в самую гущу бури.
Ветер бил в фюзеляж, дождь стучал по кабине, как тысячи крошечных молоточков. Я чувствовал, как самолёт вздрагивает под моими руками, будто живое существо, которое боится, но всё же идёт вперёд. «Мы справимся, – думал я. – Мы должны».
Время растянулось в бесконечность. Каждая секунда казалась часом. Я потерял счёт поворотам, манёврам, попыткам удержать машину в воздухе. В какой‑то момент я даже перестал замечать страх. Осталось только одно: штурвал, приборы и упрямая воля не сдаться.
И вдруг – просвет. Тонкая полоска света пробилась сквозь тучи, словно намёк на то, что где‑то там, наверху, всё ещё есть солнце. Я потянул штурвал вверх, и самолёт, будто почувствовав моё желание, начал набирать высоту.
Облака расступились. Передо мной раскинулось чистое небо – голубое, бескрайнее, почти насмешливо спокойное. Я рассмеялся. Нервно, прерывисто, но искренне. Мы сделали это. Мы прорвались.
Внизу показалась земля – уже не размытая пелена, а чёткие контуры дорог, полей, рек. Я включил радио:
– Диспетчерская, рейс 217. Выхожу на связь. Погода стабилизировалась. Продолжаю полёт до Северска.
На этот раз ответ пришёл почти сразу:
– Рейс 217, принято. Ждём вас.
Я улыбнулся. Всё ещё впереди, но сейчас я чувствовал: это мой момент. Мой первый настоящий полёт.
Но едва я расслабился, как в кабине раздался резкий сигнал. Я взглянул на панель – и кровь застыла в жилах. Топливо. Индикатор показывал критическую отметку. Я проверил расчёты: до аэродрома хватит, но только если не будет задержек.
– Только не это, – прошептал я. – Только не сейчас.
Я увеличил скорость, надеясь сократить время в пути. Но в тот же момент впереди снова показались тучи. Не такие грозные, как прежде, но достаточно плотные, чтобы вызвать тревогу.
– Ну уж нет, – сказал я, сжимая штурвал. – Ты не заставишь меня повернуть назад.
Самолёт вошёл в облачность. Видимость упала до нуля. Я снова остался один на один с приборами и своим страхом.
«Спокойно, – повторял я про себя. – Ты знаешь, что делать. Ты можешь это».
Но где‑то в глубине души я понимал: это только начало. Настоящее испытание ещё впереди.
Я стиснул зубы, глядя на мигающий индикатор. Топливо. Всегда в самый неподходящий момент. В голове застучало: «Рассчитай. Рассчитай, чёрт возьми!» Я мысленно прочертил маршрут, прикинул остаток пути, учёл встречный ветер. Если держать курс строго, если не будет задержек на посадке… Шансы были. Но какие‑то хрупкие, словно паутинка.
Радио снова ожило – на этот раз чётко, без помех:
– Рейс 217, это диспетчерская Северска. Видим вас на радаре. До посадки 40 минут. Сообщите статус.
Я сглотнул. Сказать правду? Или прикинуться, что всё под контролем?
– Всё в норме, – выдавил я. – Продолжаю полёт по графику.
В трубке помолчали. Потом спокойный голос:
– Поняли вас. Будьте внимательны: в зоне посадки переменная облачность. Ветер до 15 м/с.
«Только этого не хватало», – подумал я, но вслух сказал:
– Принял. Буду осторожен.
Самолёт снова нырнул в серую пелену. Видимость упала до нескольких сотен метров. Я вцепился в штурвал, чувствуя, как пот стекает по спине. Руки уже не дрожали – они горели от напряжения. Каждый манёвр требовал предельной концентрации. Одно неверное движение – и мы рухнем в эту молочную пустоту.
В какой‑то момент мне показалось, что двигатель зачихал. Я резко повернул голову к панели – нет, всё стабильно. Просто нервы. Но сердце всё равно сжалось. Я представил, как топливо заканчивается прямо сейчас, как мотор глохнет, а машина начинает падать…
«Не думай об этом. Смотри на приборы. Только на приборы».
Я включил автопилот на пару секунд, чтобы протереть ладони о штаны. Потом снова взялся за штурвал. В ушах стоял гул – то ли от двигателя, то ли от собственного пульса. Время тянулось бесконечно. Каждая минута казалась часом.
Вдруг впереди мелькнул просвет. Я рванул штурвал на себя, выводя самолёт из облаков. И вот оно – небо. Чистое, голубое, почти насмешливо спокойное. Внизу уже виднелись очертания аэродрома: полоса, ангары, крошечные фигурки людей.
– Диспетчерская, рейс 217. Выхожу на посадку.
– Принято, рейс 217. Ветер боковой, 14 м/с. Будьте осторожны.
Я кивнул, хотя меня никто не видел. «Осторожно» – это сейчас моё второе имя.
Начал снижение. Самолёт затрясло – воздушные ямы, как всегда, в самый ответственный момент. Я выровнял машину, стараясь не смотреть на индикатор топлива. Он мигал, как назойливая муха, но я отгонял эту мысль. Сейчас главное – посадка.
Полоса приближалась. Я выпустил шасси, проверил закрылки. Всё как в учебнике. Но внутри всё равно скребло: а если ветер сильнее, чем говорят? А если двигатель сдаст в последний момент?
– Рейс 217, вы на курсе? – раздался голос диспетчера.
– На курсе, – ответил я, сжимая штурвал. – Иду на посадку.
Ветер ударил в фюзеляж, когда я уже почти коснулся полосы. Самолёт дёрнуло в сторону. Я резко вывернул штурвал, пытаясь удержать направление. Шины скрипнули по бетону – мы приземлились. Но это ещё не конец.