Роман Сенчин – Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме [Сборник] (страница 52)

Большинство ее коллег были уверены в справедливости народной мудрости: яблоко от яблони далеко не катится. От хорошего дерева — добрый плод, от паршивого — дурь по свету плодится. А уж когда по телевизору стали рассказывать о клонировании, о генах, которые переносят даже мельчайшие особенности организма… Не только форму ушного завитка — все наклонности передаются. Особенно дурные! Садовые наблюдения укрепляли уверенность Анны Сергеевны, что дички в человеческом садоводстве не только место занимают, солнечную энергию, питательную почву зазря переводят, — они весь сад портят горькими и жесткими плодами. Некому их, бедных, на ладонях подержать… Некому вдохнуть душу…

В понедельник утром капитан Коваженов входил в кабинет главврача Дома ребенка Софьи Алексеевны Ковтун. Ее, конечно, предупредили. Офицер коротко излагал сомнения, для убедительности постукивая ладонью по столу. Пожилая женщина не столько слушала, сколько вглядывалась в его лицо. Наконец что-то вычитала и останавливающе подняла руку.

— Не буду спорить. Конечно, вы правы, Петр… э‑э‑э?

— Петр Петрович.

— Вы правильно сделали, Петр Петрович, что зашли ко мне. Не все тут так просто.

Она еще раз испытующе взглянула на гостя и вздохнула.

— Не от хорошей жизни устроили мы маскарад. Ирочку Иванову в Дом ребенка передали из больницы. Со всеми надлежащими документами. Мать умерла — подралась с собутыльником, тот пырнул ее кухонным ножом. Печень пытались зашить, да зашивать-то нечего. Насквозь протухла от пьянства. Остался у ребенка отец, да где он? Во Владимирском централе, разбойная статья. Отсидел два года из четырнадцати. И получается, — тяжело вздохнула хозяйка кабинета, — получается, что у девчонки как бы российское гражданство. Отец-то россиянин! А жить придется на Украине! Ну, представьте: исполняется детдомовской девочке шестнадцать лет, надо получать паспорт. Российский, разумеется. А как это в реальности? Нынче и обычный-то человек годами в консульстве пороги обивает. А кто она без гражданства? Ни на учебу, ни на работу… Ни жилье получить, ни пенсии оформить. Ну, посоветовались мы с завхозом…

— Вы бы еще и с дворником посоветовались, — скорее с грустью, чем с иронией проговорил капитан.

— Не смейтесь. Завхоз у нас юрист, на пенсии подрабатывает. Вот, посоветовались мы с завхозом и решили: пусть уж лучше Ирочка подкидышем будет. По крайней мере, гражданство без хлопот получит. Была россиянкой — станет крымчанкой. Ну, нарядили ее как следует, мордашку замазали, под дождиком подержали… Да, видно, не судьба. Так что давайте оформлять повинную, что ли… Если, конечно, совесть позволит.

…Больше часа просидел капитан Коваженов в кабинете главврача. Сорок лет эта слегка оплывшая, с больными ногами женщина несла на плечах тяжеленную ношу. Нагляделась на людское горе. Сколько историй, хоть романы пиши! Вот недавно зашел неожиданный посетитель. Из Тамбова, кажется. Лет под пятьдесят мужчине. В трехлетнем возрасте его взяла из Дома ребенка одна заслуженная врачиха. Судьба у нее не очень удачно сложилась: в молодости заболела туберкулезом, замуж не вышла, а женское естество берет свое… В общем, попал Женечка в хорошие руки: Марина Васильевна дала ему хорошее образование, два вуза окончил! Выбился в люди, какой-то начальник на транспорте. Так вот, приходит этот Евгений… Батькович, взволнованный весь, заикается и спрашивает адрес… настоящих родителей! А какие там родители! Мать была санитаркой, от чахотки умерла, отца вовсе нет… Знаете, как после войны дети появлялись…

— Да как вы узнали, что Марина Васильевна вам неродная мать?

— С‑с‑с‑с‑лучайно! — смутился гость.

Странно показалось это Софье Алексеевне. Проводила тамбовского заику — и к телефону.

— Слушаю! — раздался в трубке надтреснутый, но энергичный голос.

— Марина Васильевна, это Ковтун из Дома ребенка вас беспокоит. Как поживаете? Как здоровье?

Старые знакомые обменялись ритуальными фразами и перешли к делу.

— Тут ваш сын приходил. О родне спрашивал…

— Ах, Софья Алексеевна, я так огорчена. Можно сказать, раздавлена. Чего он мне наговорил, чего наговорил!

Волнуясь и пропуская слова, она поведала историю о том, как дожила до преклонных лет («На девятый десяток перевалила!» — не без тщеславия добавила собеседница) — и вот такая напасть:

— Чувствую, стала немощна. Звоню в Тамбов: приезжай, за матерью присмотр нужен. Ну, и квартиру двухкомнатную надо определять, мало ли что… А у Жени жена… как бы это сказать… не очень доброжелательна. Он ее слушает. Год проходит, второй, проблема не решается.

Родственник — доцент в отставке — зачастил с визитами: пропиши да пропиши сноху. Дескать, у сына с жильем плоховато. А что мне проку от его снохи? Мне бы женщину, чтобы присматривала.

Время шло, помощи нет, и Марина Васильевна решилась. Взяла одинокую женщину лет под шестьдесят, с маленькой пенсией, без жилья… Прописала… комнату завещала… Живем, как у Христа за пазухой.

Доцент оскорбился. Рассчитывал квартиру для деток получить, а тут… Разговаривать перестал. Сын тоже отдалился. Приехал, как обычно, на пару недель, и сразу к доценту. Тот и рассказал о тайне усыновления — назло мне, конечно! Какой негодяй! Я ведь ему по-родственному рассказывала, как лет через десять после усыновления в Дом ребенка приезжал родственник. Племянника Женю искал, обещал двухэтажный дом в Феодосии завещать… В Доме ребенка ему ничего не сказали, а этот… Ну, приходит мой Евгеша домой, надут, как бык, принялся выговаривать… Дескать, из-за вас каменный дом упустили… Обездолила неродная мать!

— Пропади он пропадом, этот дом! — в трубке послышались сдавленные рыдания. — Но как он мог! Как мог! Ведь я мать ему, мать настоящая!

…Уходя, капитан задумчиво потирал правый висок и уже в дверях сказал:

— Вы… это… отцу в тюрьму напишите. Пусть откажется от дочери.

— Уже написали, — устало проговорила Софья Алексеевна.

На крыльце, надевая фуражку на вспотевшую голову, Коваженов глянул на бетонную скульптуру у входа и неожиданно подумал:

«А далеко мы разбежались с Россией…»

Наступило следующее лето. В Доме ребенка с утра напряженка. Из Симферополя позвонили, что едут американцы. Для усыновления. Воспитатели, медсестры, няни, врач, методист и сама Софья Алексеевна носились по этажам. Нянечки смахивали пыль с переплетов фигурных окон, драили с мылом бетонные скульптуры у входа. Некогда эта чудная дача в стиле модерн принадлежала предводителю дворянства Попову. После революции ее превратили в приют для бездомных детей. Говорят, годах в 50‑х Попов приезжал в Крым, заходил в Дом и был очень доволен, что дача досталась детям, а не каким-нибудь партийцам или чекистам… Никто уж и не помнил, при Попове или позднее поставили скульптуры у входа. Знаменитого в свое время мастера — Матвеева. «Мальчик, вынимающий занозу». Тема подходящая, детская. И вот десятилетие за десятилетием голый парнишка терпеливо ковыряет свою бетонную стопу…

Старшая сестра выдавала новое белье и одежку для детей. Обычно малышня возится в латаном старье: все равно перестирывать по пять раз на неделю. В группах — начиная от грудничков и заканчивая старшей — протирали столы, кроватки и телевизоры, захватанные детскими ручонками. Телевизоры привезли спонсоры. Даже супруга президента перед выборами раскошелилась на «Панасоник» с большим экраном. Он, конечно, украшает кабинет главврача. «Лучше бы памперсы подарили!» — ворчали нянечки. На кухне орудовала тетя Тоня, полнотелая и крикливая повариха. Накануне имел место легкий скандал из-за пюре для самых маленьких.

— Разве это пюре? — волновалась Лида, напарница Анны Сергеевны. — Даже косточки попадаются! Дети подавятся, а отвечать — кто?

Пюре с косточками — действительно странно. Но такова уж реальность дошкольного воспитательного учреждения: в картофель добавляют тщательно отобранные волокна куриного мяса. Их положено тщательно протирать. Вишь, не углядели косточку…

С питанием в Доме ребенка периодически возникали проблемы. Как только учреждение перевели в республиканское подчинение, местная власть помогать перестала, а деньги из бюджета, как правило, запаздывали. Софья Алексеевна пускалась в вояжи по магазинам и базам. Предприниматели жертвовали для сироток, чем могли: кто зубной пастой, кто мешком кукурузных палочек… а кто и ящиком минеральной воды. Софья Алексеевна, однако, охотилась за окорочками и рисом…

Гости подъехали к одиннадцати. При паре супругов‑американцев томилась от жары рыжеволосая переводчица: обмахивала красные пятна на щеках и шее. Гостям наша жара, однако, нипочем. У них в Филадельфии климат покруче нашего: что днем, что ночью температура за тридцать, а уж влажность — под девяносто процентов.

Для нашего брата не климат, а парная!

Женщина была с обычным для нынешних американцев торсом грушеобразной конфигурации. А что еще делать бездетной домохозяйке, как не сидеть перед телевизором и хрупать попкорн! Излишний вес — бич Америки. Народ катастрофически толстеет — при всем том, что идеал здорового образа жизни буквально вбивается в мозги обывателя. Муж дамы, однако, вполне справлялся с засильем бигмаков и бигфутов. То ли характер въедливый, то ли конституция такая поджарая.

О вкусах гостей было сообщено заранее: желательно девочку, желательно светленькую, поскольку предполагаемая мамаша сама блондинка. Правда, крашеная… Возраст? Возраст — от года до четырех.