Роман Сенчин – Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме [Сборник] (страница 54)

— Ты только, это… Валер… Не пей, самое главное. Не пей. Я тебя серьезно прошу. Дай отдых организму.

— Как тогда уже не будет, Марин.

— Как тогда, конечно, не будет, будет по-другому.

— Я не про это. Я про то. Вода холодная. Не пойду я плавать.

— И я не про это. Вообще не пей. Ну, понимаешь же, пора остановиться. Не мальчик уже. Сам говоришь — как тогда, уже не будет. Все. Никогда не будет, начинай новую счастливую жизнь. Новую, понимаешь. Новую. Мы вместе ее с тобой начнем, и она у нас будет долгая и радостная. Ты слышишь?

— Угу.

— Ну, понимаешь, что я права?

— Угу.

— Что «угу»?

— Угу.

— Не будешь пить? Только по-нормальному скажи, без «угу». Скажи: «Не буду пить». Валер, ну это мне, что ли, надо, а? Ну что, как отец, хочешь? У тебя дел еще полно, тебе надо написать свое лучшее стихотворение, надо, понимаешь? Психолог что сказал? Адаптационный период, если сорвешься, то опять начнешь… Ну, тут как раз ни магазинов, ни ресторанов, ничего, даже выпить нечего. Валер, понимаешь?

— Понимаю.

— Вот напишешь, а потом делай что хочешь.

— Да Марин, да все я понимаю. Не буду я пить, не буду. Да и не будет, как тогда, когда каждое утро в четыре ложились в умате…

— В шесть.

— Или в шесть, да. Просыпались в восемь — и на море. И ни головной боли, и ни тошноты… И стихи летели, как из водомета, и любовь, и песни… не будет, как тогда. Никогда. Вот такие вот стишки будут «тогда — никогда» — и все.

— Будет, как мы захотим.

— Угу.

Он тоскливо смотрел на горы и, конечно, не видел лица жены. А оно было вовсе не заботливым или обеспокоенным, как следовало бы. Наоборот, злым, усталым и ненавидящим.

Наутро Валерий осмотрел террасу и сказал, что она неуютная, хотя жена с хозяйкой домика старались, как могли: поставили плетеный стул, стол с сигаретными ожогами, корзину для бумаг и букет из хризантем в полулитровой пивной кружке. На самом деле было очень даже ничего, но Маркову совсем не понравилось.

— Как в тюрьме. Попугай на жердочке. Шаг вперед — два назад. И во дворике — надзиратели.

Он взял тетрадку, ручку, демонстративно бросил мобильный телефон на подушку, выпросил у хозяйского сына гитару и отправился к морю.

— Простор природы дает простор душе, — сказал он, наконец-то улыбнувшись. Неискренне.

Когда домик, увитый плющом, исчез из виду, Валерий сменил быстрый шаг устремленного вперед поэта на медленную, размеренную развалочку уставшего от жизни и даже от самого отдыха туриста. Направление тоже поменял: пошел на рынок и купил у седого татарина Рината пластиковую полторашку так называемого коньяка, якобы украденного с завода марочных вин.

Это была известная легенда, легенда номер два. Первой кормили только «новичков»: свой собственный коньяк, заботливо приготовленный дедушкой Равилем (или Иваном, или Остапом) по столетней семейной рецептуре, не для гостей даже, а только для себя. Все легенды легко проверялись первым глотком, и всегда выходило, как в поговорке юности: первая — колом, вторая — соколом, а следующие — мелкими пташечками. И все оказалось, как тогда: дрянная сивуха, виноградный самогон, чемергез, сэм, сам самыч, вино низкого качества, отрава. Профессор довольно улыбнулся, хлопнул себя по круглому животу и с удовольствием закусил виноградинкой, которую заботливо предложил Ринат, или Рафик, или как там его.

— Ну как, командир? Самый лучший тебе даю. Есть еще вот такой сорт, подешевле, но вижу: ценитель, начальник приехал, даю только для своих. У меня зять, Наиль, как раз в разливочном цеху работает. Да его тут все знают! Эй, Альфия, знаешь Наиля? О, все его знают…

Но Валерий, тонкий ценитель дорогих вин, предпочитавший испанское французскому, а арманьяк коньяку, любивший ирландский виски со вкусом торфяных болот, побеждавший в слепом тестировании пяти пшеничных сортов баварского пива, довольно погладил белесую бутылку с коричневой жидкостью. Все не так, все не то, кроме этого «коньяка». Он был абсолютно такой же.

— Куда там дальше? А, вот. Такой камень, похожий на кактус.

Прошло уже двадцать лет; все изменилось, а камень, похожий на кактус, так и стоял. Привет, путник.

Он шел и шел уже не первый час, весь мокрый от пота, одышки и мучительного желания открутить колпачок и наконец-то сделать огромный, бесконечно огромный глоток, который все изменит и вернет… стихи, друзей, любовь, музыку, счастье, надежду…

Если по пыльной тропинке, через заросшие кустарники, под плаксивые крики чаек карабкаться вверх, то на самом верху Карадага, где стоит звонкая пугающая тишина, можно увидеть мрачное нагромождение набросанных древними титанами камней — черный и таинственный Мертвый город, и поныне охраняемый окаменевшими призраками. Если пройти по узкой, известной немногим местным жителям тропке и пролезть под грудой валунов, то можно оказаться на старой изъезженной дороге, вьющейся между глухих скал и заброшенной еще пару веков назад из-за горного обвала. А там — маленькая, никому не известная бухточка, где никто и никогда тебя не найдет.

Профессор разделся до трусов, швырнул на скомканную одежду тетрадку и наконец-то сделал первый глоток. Никого. Хорошо. Еще глоток. Это была их бухта, бухта группы «Оригами»: его, то есть Лерка, или Маркыча, Макса Толаева, Шаха и Димана Слепова — Слепого Пью. Они нашли ее давно-давно, сто лет назад. Тут поставили три палатки, выкопали погребок для напитков и провели лучшие в жизни восемь дней. Четыре гитары, банка с гречкой и пластиковое ведро для перкуссии, пять тетрадей для текстов и бесконечное количество местного вина, коньяка и местных девчонок. И еще больше — таланта. Счастья.

Уже потом, когда их группа, лабающая олдскульный рокешник, стала потихоньку менять стиль и разваливаться, они приехали в Коктебель со своими барышнями. Лерк уже был с Мариной, а Макс — с женой, американкой Кэтрин. Они жили в домике, но решили навестить свою любимую бухточку. И было все уже не так: девки заколебали своим нытьем, что далеко идти, но когда добрались — все забылось, и снова стало здорово, не как тогда, конечно, но по-другому, вроде была любовь, радость, и песни звучали по-другому, хуже, но все равно неплохо.

Голубоватая вода моря играла с Валерием, как дети с собачкой: то подходила близко-близко, а когда он уже делал шаг, мол, вот наступлю, отскакивала с громким всплеском. Наконец профессор решился и сделал еще один шаг, так что ступни встали на холодные камешки. Стало больно, но он терпел, даже пытался улыбаться: полезен, полезен массаж стоп. «Ну что, стой не стой, пьяный не будешь», — пришла в голову присказка из юности. Ну да, в самом деле, надо искупаться. Глупо приехать в Крым, хлебнуть коньяка и не поплавать.

Снова проснулись и заскакали радостные, счастливые, беззаботные воспоминания. Они дико, сумасшедше напиваются, голые валяются на теплом песке, он целуется с Мариной, еще совсем молодой… В рот попадает песок, и они оба смешно плюются, а потом заходят в воду, искрящуюся отражением звезд и мелким планктоном. «Старичок, а ведь теперь планктон — это ты. Только одна беда в том, что уже давно не светишься».

А там, в самом далеке бухты, около вертикальной скалы, так и стоял неизвестно откуда взявшийся чурбачок. Шах, когда обнаружил его, сказал Диме Слепову, что нашел его брата — пенька. Они немного подрались, потом выпили и на этом чурбачке рубили дрова. Наверное, до сих пор на нем остались следы от огромного топора Макса, которому он дал имя, как древнему викингу, — Повелитель бури.

«Ну, давай, давай, шевели булками!»

Валерий еще раз оглядел пустынное побережье, сделал огромный бульк сивушного коньяка, сказал «брррр», наконец, медленно коснулся большим пальцем ноги морской воды и сразу отскочил, по-бабьи взвизгнув: холодно!

Холодно, не холодно, а идти надо. Он сполоснул ледяной водой ноги, пузо и грудь, шерсть на которой уже становилась белой, как у куницы или бобра. Когда тело привыкло к холоду, Валерий, ежась, прошел по колючей гальке вперед и поплыл, широко загребая руками, дальше и дальше от берега.

Примерно тогда и пришла в голову мысль: а что, если поплыть не вперед или назад, а вниз? Коснуться руками белого песка, запутаться в водорослях, а если повезет — увидеть ослепительно белый жемчуг, который сольется с последним солнцем и превратится в черное солнце — солнце мертвых. Заснуть. Укачай меня своими ледяными волнами, старик Крым, спой мне свою колыбельную, убаюкай, согрей своим холодом.

И тогда сразу все кончится. Только тогда уж совсем все будет зря. Не сдержит обещания. Хотя что в этом такого? Некоторые обещания просто не получается сдержать. Ну не получилось — и все. Разве можно за это судить?

Лет пятнадцать назад в одну из тех прекрасных ночей они снова «дали стране угля», как говорил Шах, Валера слегка поругался с Мариной, тогда еще выпускницей школы, и от обиды уплыл в штормовое море. Далеко, так, что потерял, где берег, где горизонт, где небо, а где вода — все было одинаковым: черным, безвыходным и несущим смерть.

Собственно, это был первый раз, когда он умер или почти умер. Когда захлебывался соленой водой, плакал и выл. А его никто не слышал, потому что был шторм, ливень, и волны ревели куда громче дышащей «песчинки» с ногами и руками, а бесконечные горы слегка улыбались: они все видели даже в ночи, все! И очередной муравейка их радовал, и седое море тоже плясало и ухмылялось: еще один, как тогда, мириады лет назад, как всегда…