Роман Сенчин – Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме [Сборник] (страница 51)
— Заметно?
— «Брючки накину»… Мужик так не скажет. У нас принято говорить — «штаны надену». А накидывают — халат. По-женски он у вас гутарит.
Сын давно вырос, женился, завел дочку и дачку. Анна Сергеевна немного потосковала, глядя, как Андрюша все больше прикипает к жене… И внучка с возрастом захороводилась с подружками… Думала, не взять ли в Доме ребенка какую-нибудь малютку вроде Ирочки… «Имечко-то все время на языке вертелось — как это я при милиционерах не проговорилась…»
И ведь чуть не взяла! Да-а!
Холодным душем оказалась история санитарки Клавдии Трофимовны. Привязалась она к одной сиротке и удочерила. Девочка подросла, школу кое-как осилила, работать не работает, все с матери тянет. Колотит, коли что не так! Дом спалить грозит, если туфли не купят…
Клава плакалась товаркам по работе, а те, многоопытные, не удивлялись: настоящие-то родители девицы были алкашами, да какими забубенными! Отец по тюрьмам мотался, туберкулез нажил. Был случай: лежал он в Кипарисном с температурой под 39. Болеть — болел, а воровать не забывал! Нашли на крыше больницы целый склад ветровых стекол: по ночам уходил из палаты и снимал с легковушек.
Вот такая наследственность.
Весь нерастраченный пыл Анна Сергеевна обратила на дачку.
У сына с растениями душевного контакта не было — он больше в компьютерах понимал. Анна Сергеевна сама спланировала сад, насадила яблони, груши, черешни, достала особой смородины, которая мучнистой росы не боится, — йошта называется. Гибрид смородины и крыжовника. Занялась вареньями — особенно хорошо у нее получались комбинации разных плодов и ягод: вишня с абрикосом или груша с персиком, к примеру… Знакомые ахали, расхваливали Аннушкины таланты, а она скромно усмехалась: то ли еще будет…
В садовых делах ее натаскивал сосед Иван Степанович, отставной военный финансист. Обстоятельный человек! Проштудировал кучу литературы, выписал журнал для дачников, в киосках вылавливал газеты с огородными советами. Показывая сад, сыпал терминами, как заправский агроном. Простодушная Анна Сергеевна в них откровенно путалась. Виданное ли дело: для одних древесных почек больше двух десятков названий! Тут тебе и верховые, и боковые, и ростовые, и цветочные, и спящие… Термин «мульчирование» запомнила только потому, что переиначила в «мельчирование» — измельчение то есть. Ну, измельчают траву, солому… опилок насыпают, чтобы грядки под южным солнцем не высыхали.
Да, сложное это дело, но завлекательное, душевное. У Чехова один герой — он леса спасал, насаждал рощи — так и говорил: «Я помогаю Богу…» Анна Сергеевна мыслила проще: дерево вырастить — все равно что дитя вынянчить. И кормить надо, и закаливать, чтобы не болело, и подстригать, чтобы не ушло в пустую зелень, в шевелюру, под которой и плода-то не видно. Иван Степанович, к примеру, безжалостно выпиливал центральные стволы и скелетные ветки, спилы замазывал садовым варом.
— Неужто выживут? — ужасалась Анна Сергеевна, глядя на безобразные обрубки.
— Не боись, Сергевна! — похохатывал сосед. — Наша груша не сгинэла!
Чтобы деревья были устойчивы к болезням, сосед прививал элитные сорта на дичок. Анна Сергеевна наблюдала за его манипуляциями со странным чувством: мнилось ей, что и детдомовские дички надо бы как-то прививать… облагораживать, что ли… Прививать почки добра, любви… чтобы выросли на дичках культурные плоды… или плоды культуры… не знала, как сказать. Она прожила довольно, чтобы понимать, насколько реальная жизнь отличается от благих пожеланий, особенно в сфере воспитания. Попав в дома призрения, дички — увы! — еще больше дичают. Из роддома, где брошенных детей выхаживают меньше месяца, сироток переводят в детское отделение обычных больниц. А там ведь ни педагогов, ни специальных методик для развития. У медсестры в палате — по двадцать детишек! Пилюли, процедуры, обследования… Бывает, и няни нет, горшок некому поставить! Да и чего греха таить: черствый мы стали народ.
Бездушный и бездумный! Представьте: привозят из больницы ребенка. Ему девять месяцев, а он даже сидеть не умеет! Бросят в кроватке — вот и лежит целыми днями. А бывает, ребенок в полтора года слова сказать не может.
Был такой мальчик, его из инфекционного отделения перевели. Там ведь в палатах закрытые боксы… Можно сказать, в аквариуме сидел. Вот он и молчит как рыба. Откуда такое безразличие? Работают ведь такие же простые женщины. У всех — дети, старые родители… Не злые, не вредные люди. Просто чужие, безразличные.
Ну ладно, мы, русские, народ бесшабашный. Ни на войне солдат не берегли, ни в мирной жизни. Баб много — нарожают! А смотри, к чему пришло: Россия-то сжимается, как шагреневая кожа. Тает население по миллиону в год. На Украине — не лучше: перепись провели, и молчок: похвастать нечем. Да что славяне! Татары за своих держались железной хваткой, сирот всей родней выхаживали, чтобы не было урону нации. А теперь и татары бросают… недавно в Дом ребенка Ахметку привезли, обрезанного мальца. Просто беда! Сомнениями Анна Сергеевна поделилась с соседом, на что старый служака ответил:
— Мудрено мне это, Сергевна. На службе было проще: не хочешь — заставим, не можешь — научим. А что там в душе… О душе устав молчит. Впрочем, — тут припомнился ему устав поглавнее армейского, — впрочем, когда Христос умирал на кресте, не он ли возопил: «Боже, для чего ты меня оставил?» Получается, небесный-то батька
Собеседники стояли, опершись подбородками на черенки лопат, каждый на своей стороне забора, но чувствовали, что в горьких размышлениях о жизни межи между ними не было.
— Я читал, — Иван Степанович снял рукавицу и поднял указательный палец, — я читал, в Карфагене ученые нашли целое кладбище — сплошь детские косточки. Жертвы, стало быть. На алтаре забивали детишек-то! А жертвоприношение Авраама? В Ветхом Завете описано. Отец навьючил на сына вязанку дров — для жертвенного костра, значит, и повел резать… Сейчас вроде не режут и не жгут, а смысл тот же: снова дети — жертвы неприкаянные. Видно, возвращаются прежние-то времена. Набрало человечество кредитов не по средствам, вот и расплачиваемся за прежние грехи.
— Будьте как дети, — припомнила Анна Сергеевна слова из Евангелия, — будьте как дети, и царствие небесное будет ваше…
В голове ее не умещалась бездонная пропасть между Священным Писанием и реальностью. Она догадывалась, что дело не в ее личной способности-неспособности соображать: тут что-то неправильное в самой жизни…
— Наши-то садовые придумки, конечно, забава, не более. С детьми посложнее. Хотя как сказать… — задумался Иван Степанович. Наблюдения над растительностью говорили ему, что для окультуривания дичка нужна большая, кропотливая работа. А вот дичают брошенные на произвол судьбы деревья удивительно быстро. Плод мельчает, былой сахаристости и в помине нет. Зато кислоты вдосталь. Может, и с людьми то же самое…
— Видно, там, — Иван Степанович вскинул глаза кверху, — позабыли о своем земном саде…
Приходила весна… Анна Сергеевна окуналась в радостные хлопоты; стоически перемогаясь на дежурстве (сутки на работе, трое на отдыхе), мысленно переносилась на дачку, где ждали неотложные дела: малину вырезать, клубнику подкормить, раннюю редиску посеять, лучок воткнуть… Нет-нет да и поглядывала через сетку на голые скелеты соседских абрикосов. «Засохнут, — качала головой, — тут и листочку негде проклюнуться, не то что цветку…»
И вот однажды, приехав на очередные трое суток, с изумлением увидела: прямо из ствола, из-под грубой коры полезли росточки!
— Ну, не чудо ли! — всплеснула Анна Сергеевна руками.
— Ничего особенного, — самодовольно почесал бородку сосед, — какая бы кора ни была, под ней почки дремлют. Спят, пока время не придет.
Ах, какие интересные люди оказались дачные соседи! Председатель садового товарищества, добродушный философ, ходит по участкам с проволочной рамкой и указывает, где копать колодцы. Один старичок чует подземную воду даже пятками! Потряс Анну Сергеевну высокий, с мягкой улыбкой тургеневского Калиныча, хозяин клубничной плантации. Живет он в Киеве, а на лето перебирается в Крым.
— Надо, чтобы растение почувствовало твои гены, — внушал он, выкапывая для соседки клубничную рассаду, — тогда оно будет накапливать лечебные вещества специально для вас.
— Как же это? — не без трепета вопрошала Анна Сергеевна.
— Если семена сеешь, подержи их во рту минут десять. Потом положи на ладони, подыши на них… И Бог так делал, когда людей творил.
Просвещая соседку, он вынимал из почвы молодые отростки и бережно укладывал в тазик вместе с земляным комом.
— Не беспокойся, я сам донесу…
По привычке, воспитанной десятилетиями педагогической работы, не особенно того осознавая, Анна Сергеевна собирала и переносила на свою профессию крупицы знания, схваченные то ли в случайной беседе, то ли в свежей газете, то ли на огороде, — везде. Сейчас в ее размышления о детских судьбах вошло нечто новое и неожиданное.
«Спящая почка, — повторяла она про себя, — спящая почка… А что из наших-то спящих горемык прорастет, когда проснутся?»