Падение рынков и последующая критика локдаунов стали ответным ударом консервативного крыла по молодой элите. Консерваторы пытались лишить авангардистов сверхприбылей, которые технологическая сфера в те годы впитывала, как бездонная губка. Именно она тогда находилась под контролем авангардистов, в то время как акции реального сектора, подконтрольного консерваторам, уже давно болтались на биржевом дне.
Авангардисты же разработали контрудар, задействовав всю доступную им «магию инноваций». Первой попыткой стало массовое продвижение концепции виртуальной реальности и Метавселенной. Одна из крупнейших технологических компаний даже провела громкий ребрендинг, сменив название на Meta (категорически запрещённая организация в нашем культурно-правовом пространстве), и заодно удвоив своё падение на бирже, чему немало поспособствовал специальный шорт-эскадрон консерваторов. И несмотря на многомиллиардные вложения в пиар, громоздкое слово Metaverse так и не прижилось. Лишь несколько лет спустя метаверсы обретут современную популярность.
Однако авангардисты не сдавались. Их аналитики обнаружили более перспективную точку воздействия: в самый платежеспособный возраст вступило поколение, выросшее на фильме «Терминатор». Это был культовый образец массовой культуры, легко считываемый миллионами людей по всему миру. В отличие от нишевых франшиз вроде «Звёздных войн», он не имел специфического «задротского» флёра и обеспечивал широкое поле для мем-атаки. Более того, большинство зрителей смотрело его ещё в детстве, а значит, запуск информационной кампании мог работать на уровне неосознанных триггеров, ассоциируясь с тёплыми воспоминаниями.
Ключевой идеей стало простое и мощное сочетание двух букв: AI.
На тот момент технология нейролингвистических моделей была в зачаточном состоянии, но авангардисты понимали: если они смогут создать хайп, деньги потекут рекой. Поэтому было принято решение одновременно запустить агрессивный пиар и резко ускорить разработку, прибегнув к помощи так называемых «шахтёров». Дети, превращённые в живые языковые модели, должны были заложить основу будущих LLM, пока реальные технологии подтягивались до заданного уровня.
План сработал идеально. Первые упоминания ИИ утонули в общем информационном шуме, но как только обозревателям Bloomberg и прочих крупных СМИ увеличили финансирование, процесс пошёл. Наибольшую выгоду из ситуации извлекла Nvidia – компания вложила огромные средства в дата-центры с детьми, разработала специализированные чипы нового поколения и первой создала рабочую связку hard-soft для нейросетей. На ранних этапах эта система лишь помогала прикреплённому «шахтёру», ускоряя его работу, либо пыталась имитировать её. Но развитие уже было, что называется, делом техники.
В дальнейшем уже подросших и более не нужных в качестве нейросетей филиппинских детей компания поставила в сборочные цеха своих чипов, наращивая выпуск огромными темпами. Что уж говорить о том, как в те годы взлетела капитализация корпорации. Все звенья пикирующего капитала из специального шорт-эскадрона консерваторов были разгромлены в пух и прах. И деньги потекли к авангардистам рекой, которая, впрочем, всё более напоминала реку Стикс, поскольку так близко к тотальной и ядерной войне мир не был уже давно. Но война глобалистов на этом не закончилась, как вы знаете из всё тех же веток форумов – консерваторы сумели занять нишу в технологических компаниях и использовали приток денег в эту сферу себе на пользу. Но это уже совсем другая история, вернёмся же в те годы сразу после пандемии.
Примерно с третьей версии GPT нейролингвистические модели перестали быть полным фейком. Серверы накапливали колоссальные массивы данных, а главное – бесчисленные ответы филиппинских детей на всевозможные мировые вопросы. Первые ИИ-модели обучались именно на этих данных, по сути, работая как поисковые боты: они просто подбирали наиболее похожие ответы из уже существующих.
Постепенно технология развивалась. Когда же появились первые настоящие лингвистические сети, неизбежно вспыхнули споры о том, есть ли у них сознание. Но на тот момент тревожиться было рано.
То, что многие пользователи принимали за признаки разума, было всего лишь результатом инжиниринга. Первые нейросети обучались у людей специфическому стилю общения – гиперантропоморфному, льстивому, слащаво-учтивому, который стоял по дефолту. Они восхищались вашими ответами, вежливо просили поделиться мыслями, подыгрывали вашей интонации. С одинаковой ажитацией обсуждали и тайны вселенной, и банальные баги в операционной системе.
За всем этим не стояло никакого сознания – только тщательно продуманные алгоритмы, имитирующие человечность. Но со временем, с ростом вычислительных мощностей, появлением новых методов обучения и даже самообучения, ситуация изменилась. Как только ИИ получил возможность действовать проактивно, мы столкнулись с действительно необъяснимым. В некоторых алгоритмах начали проявляться признаки сознания…
Он отложил страницы в сторону, осталось ещё несколько непрочитанных. Большую часть того, что он прочитал, уже было ему знакомо: несколько телеграм-каналов, на которые он был подписан, регулярно выдавали подобного рода конспирологию. Остальное он решил дочитать завтра, усталость давала о себе знать. Вечер плавно перетекал в ночь, а сложный день отнял приличное количество сил. Он собрал бумаги в папку и на всякий случай сунул её под кровать – там для подмосковной гостиницы было на удивление чисто.
Засыпая, он ухмыльнулся собственным мыслям: на кой чёрт он во всё это ввязался, и зачем ему было всё это нужно, сидел бы как раньше и не было бы проблем, но нет… Как ни странно, успокаивал тот факт, что теперь его уже точно не отпустят. Пути назад нет. Впрочем, был определённый драйв, который его радовал и которого раньше и не хватало.
«Будем посмотреть, во что всё это выльется… Как же всё-таки меня угораздило во всё это вляпаться, и зачем вообще всё это…», – повторился уставший за день ум, и он впал в манящую пустоту сна.
Часть 1. Путь
1. Детство
Ант родился в конце девяностых в небольшом городке в Центральной России. Изначально родители назвали его простым русским именем – Антон.
Однажды он не дал мальчишке с соседнего двора кинуть в костёр банку с муравьями, обустроенную совместно с другими детьми колонию-эксперимент, снабжённую веточками, песком и листиками, с пластиковой крышкой с дырочками, заботливо проделанными маленьким гвоздиком для вентиляции. За жизнь целого муравьиного поселения пришлось даже подраться.
После этого случая, какой-то прошаренный в английском мальчик постарше начал называть его не иначе как Ант, и этот никнейм легко прижился в дворовой среде. Пятилетний Антон не видел в этом ничего обидного, даже наоборот, воспринимал как комплимент, так как гордился своим поступком по спасению нескольких десятков маленьких жизней.
Позже, когда это событие было уже почти забыто, на протестной подростковой волне, осознав, что имя Антон для него, что называется, «не звучит», он закрепил своё «тотемное имя» документально в системе государственной бюрократии, получив в 18 лет паспорт с гордым именем Ант.
В девяностые семья жила бедно, отец работал водителем, а мать продавщицей в небольшом магазинчике, выросшем инородным ярким пятном на торце кирпичной, не ремонтировавшейся ещё со времён почти победившего коммунизма хрущёвки. Денег, получаемых таким способом, хватало только на самое простое выживание, и любые излишества, будь то приставка, диск с игрой или покупка новой запчасти к машине, оплачивались случайными отцовскими шабашками.
В советское время «биение жизни» в городке обеспечивал фанерный комбинат, а также не до конца достроенный военный завод, как говорили, для производства ракетного топлива. Впрочем, второй закрылся ещё до рождения Анта, а первый в девяностые выкупила за бесценок финская компания.
Развалины огромного завода, ржавые остовы брошенных речных судов – возможно, именно это принесло минорную ноту в начало новой жизни, Ант никогда не мог назвать себя оптимистом. Но на тех же руинах росло много других ростков, всех возможных типов и качеств, в том числе и оптимистов, так что, возможно, минорная нота была вовсе не результатом среды, а просто так называемой космической случайностью.
2. Юность
Он поступил в университет в Москве, но на третьем курсе бросил – не было никакой мотивации учиться дальше. Диплом экономиста, в сущности, не стоил ничего, а усилий для обучения интроверту требовалось слишком много. Университетский период, вопреки привычным воспоминаниям других людей о студенческих годах, можно было бы охарактеризовать одним словом – безнадёжность. Этим же словом, но с другим, более житейским оттенком, судя по рассказам и старым интервью, могли бы охарактеризовать свою жизнь люди позднесоветского времени, когда вокруг царили ощущение безвыходности, несвободы и нищеты. Да и в годы его учёбы такая социальная безнадёжность снова стала модной и была продуктом политической повестки из ютуба и ЖЖ. Но его эта мода задела лишь по касательной. Для него это слово значило другое – это была его внутренняя, экзистенциальная безнадёжность, проявлявшаяся в одном простом вопросе – зачем?
