Роман Сапончик – Ctrl+Alt+Покой (страница 4)

В те годы он часто замечал этот вопрос, написанный крупными буквами на заборах подмосковных станций, торцах высоток и на серых стенах заброшенных заводов. Видимо, он был не одинок в своих поисках. Оглядываясь назад, он не раз благодарил судьбу за то, что всё сложилось именно так. Это острое «зачем», как змея или свежепойманная рыба, ускользало от всех политологов, идеологов, маркетологов и прочих «ясноглазых спасателей», которым не удалось ухватить его за жабры. Они не могли предложить настоящего ответа. И было странно, как такие плоские, заезженные ответы могут хоть кого-то удовлетворять.

В мире было полно людей, готовых предложить свой ответ на этот вопрос за деньги или за другую, не сразу очевидную выгоду. Они подменяли экзистенциальное «зачем» на модный продукт, идеологию или ментальные побрякушки всех видов и фасонов. И обычно, если кто-то не ведётся на эти побрякушки, они злятся. Как когда-то злились торговцы стеклянными бусами в Юго-Восточной Азии в XVIII веке, когда им не продали за них мешок специй. Эти торговцы когда-то сами продали за такие бусы всё самое ценное в душе и отправились в далёкое путешествие, обещающее десятикратную прибыль. И самим фактом отказа вы обесцениваете их так называемую жертву.

В общем, на своё «зачем» в те годы он ответа так и не находил.

В Москве он остался только потому, что умерла дальняя родственница, которую он видел только пару раз в детстве, и, как в самых нелепых историях, оставила ему квартиру. Долгое время он выслушивал ажитацию на тему, как ему повезло, и советы, что нужно сделать, от других родственников, да и не раз чувствовал склизкие щупальца зависти. Но именно тогда апатия достигла критической точки, и он, честно говоря, по всем этим поводам вообще ничего не чувствовал, завершив историю с вступлением в наследство на автомате, с помощью оплаченного родителями адвоката. Квартирку в итоге он назвал своей маленькой кельей, устроив всё в строгом минимализме, а вещи, представлявшие хоть малейший интерес, раздал родственникам, выкинув остальное. В итоге в квартире оставалось только самое необходимое: полутораспальный матрас на полу, компьютерный стол и стул, и старый шкаф для немногочисленных вещей.

На несколько лет он самоизолировался, что называется, ещё до того, как это стало мейнстримом. Работал кем придётся, ровно столько, чтобы хватало на еду и оплату коммунальных услуг. Были и отношения с девушками, но все романы не отличались продолжительностью. Его состояние в лучших традициях айкидо отбрасывало у девушек любые возможные претензии на длительные отношения, семью и детей. Зияющее «зачем» не оставляло ни одной возможности для фантазий о будущем. И оставляло просвет только для лёгких и ни к чему не обязывающих радостей момента, и то не всегда.

Впрочем, были и активные моменты в редкие периоды прорыва экстравертных устремлений. Пару раз он ездил в путешествия автостопом, где познакомился с совершенно разными людьми, и один раз, случайно заработав на одной подработке больше, чем ожидал, слетал в пару небольших поездок.

3. Кризис

Во время пандемии, когда самоизоляция стала ещё более естественным состоянием, единственной отрадой в жизни для него окончательно стал поиск ответа на вопрос, что в жизни имеет смысл.

Отсутствие смысла вокруг привело к единственному возможному результату – поиску смысла в себе. Это самое «себе» отдавало гулким звуком пустоты внутри и больше никак не проявлялось. Нередкими стали дни, когда он час или несколько часов просто сидел, наблюдая за тем, что происходит внутри. Но ощущение, что что-то не так и чего-то не хватает, стало сопровождать его всё чаще, как только он отрывался от такой своеобразной медитации. От привычных же развлечений вроде просмотров фильмов и сериалов и увлечения компьютерными играми постепенно стало всё больше тошнить. И ещё более важное место в жизни заняло чтение книг. Неожиданно для себя Ант начал писать роман о входящем в моду искусственном интеллекте и духовном поиске. Роман в итоге он завершил и даже попытался дать ему шанс стать замеченным. Но в больших издательствах не отвечали, и было непонятно, читают ли там вообще рукописи от новых, не обладающих известностью авторов, пришедшие самотёком, продажи которых даже не пахнут большими цифрами. Спросом пользовались либо уже пробившиеся писатели, либо популярные блогеры и другие медийные личности, в нескончаемом трансе тщеславия заказавших у литературных негров что-то вроде смеси автобиографии с жизненными советами «для быдла» о том, как добиться успеха.

Сам роман в итоге нашёл своё пристанище в телеграм-канале, где был доступен абсолютно бесплатно, и, судя по статистике, скачан 18 раз. И как минимум 7 человек из скачавших Ант знал лично.

Шли дни, напоминающие день сурка. Когда он только начал писать, в нём бурлил энтузиазм. Теперь, после того как первая книга была закончена, его всё чаще накрывало что-то похожее на отчаяние. Ранее, сидя перед пустым листом в ворде, он ощущал чувство, которое наверняка испытывали многие – чувство, что невозможно передать всё то облако смыслов в голове, настолько переполняющее, что казалось, интерфейса в виде рук и клавиатуры не хватает для того, чтобы выразить всё, что бурлит внутри. Сейчас же было ощущение, будто он опустошённый колодец посреди пустыни, в которой дождь разродится дай бог в следующем сезоне.

Он стал задумываться о том, чтобы прекратить добровольное затворничество, хотя бы из творческого интереса, да и в духовном плане уединение не казалось теперь таким значимым, как раньше. Как-то перед сном он вспомнил «Сидхартху» Гессе и роль реки в сюжете романа.

Однажды на всех этих новых мыслях он открыл сайт с объявлениями о работе. Деньги ему были нужны не особо, но это был один из способов выйти в мир. Полистав несколько объявлений, где требовалась низкоквалифицированная рабочая сила, он, сморщившись, закрыл сайт.

Не найдя подходящей или хотя бы не отталкивающей вакансии и хотя бы какого-то утешения в последующих мыслях, он сел и застучал по клавишам:

Что трогает людей в простом, но не лишённом своей глубины фильме больше всего? Готовность к самопожертвованию. Будь то бюджетная драма или навороченный голливудский боевик – почти всегда будет сцена, выжимающая больше всего зрительских слёз, с готовностью героя пожертвовать собой. Ради чего? Это уже второстепенно: ради любимой, ради ребёнка, дружбы, ради незнакомых людей или даже ради более абстрактных понятий вроде родины, человечества, чести и так далее. Но что же более всего трогает в этом акте, если мы выяснили, что выбор цели для самопожертвования не так уж и важен? Трогает способность отстраниться от нашего посредственного житейского опыта, ежедневного бытового разлагания души, трогает сама готовность к самопожертвованию, трогает презрение к эго. Отличие от банального самоубийства здесь в том, что эго презирается перед более высшим смыслом или целью, тогда как каприз классического «самозаканчивания» не отличается от обычного инфантилизма, желания избежать неудобств.

Но почему же такие высшие смыслы и эмоции не проникают в нашей обыденной жизни? Ведь герой боевика, который волей обстоятельств выжил, зачастую обречён на весьма скучную и серую жизнь, часто в сожительстве с недугами: алкоголизмом, посттравматическим синдромом. Или вовсе бросается сценаристами на произвол судьбы до свежей части франшизы, пока новый долг не призовёт его на новые свершения.

Что уж говорить про нашу жизнь, где зритель, только что проникшийся самыми тёплыми и трогательными чувствами, может через секунду обыденно продолжить с ненавистью относиться к своему ближнему? Но ведь мы же ассоциируем себя с героями фильмов и книг, значит, сами, хотя бы отчасти, тоже готовы на подвиг? Почему наш внутренний герой-камикадзе игнорирует наши внутренние авианосцы, не заходит на внутренний таран, а в лучшем случае торгуется, чтобы отложить подвиг на потом?

Мы боимся действительно отдать самих себя, особенно вместе с самим самоотдаванием. Сцены в фильме безопасны, главный герой вновь и вновь воспроизводит свой подвиг с каждым просмотром. И мы довольствуемся этой симуляцией, эго хочет увидеть свой триумф, даже если он завязан на временном отказе от самого эго. Контролируемое самопожертвование. Реальная же самоотдача, ради самого высшего – Бога, или, если угодно, Высшей Правды, до конца – рискует оставить эго без всякой тени победителя, лишь с беспощадной ясностью, что все прочие предыдущие подвиги лишь утверждали то же эго, хоть и были необходимы. Но не утверждает ли эго и подвиг стремления к Высшей Правде? Не знаю, может быть, но попробовали ли вы, или всю жизнь прозябали в стороне?

Остановившись, он перечитал написанный сырой материал.

– Чёрт, опять начитался книг по буддизму на ночь. Такое даже писать начинать не стоит, а нести издателю и подавно нет никакого смысла. Давай, соберись… – сказал он сам себе вслух. – Напиши что-нибудь приключенческое…

4. Гриша

Раздался мелодичный дверной звонок. За дверью стоял Гриша.

Гриша был соседом, жившим этажом ниже, человеком высокого роста, худощавым, и возраста то ли пятидесяти, то ли шестидесяти лет, со слегка пропитым, но с интересными чертами лицом, не без интеллигентного блеска в глазах. Главными его недостатками, как он сам говорил, была страсть к алкоголю и женщинам.