– Нет, только карточку пропуска в конверте, ещё было странное письмо на электрон…
– Ясненько. Ясненько, – смотря куда-то в даль, протянул он. – Смотрите, возьмёте у секретарши папку с вводными материалами. Если вы её берёте и читаете, то, можно сказать, подписываете договор о неразглашении – там всё это есть мелким шрифтом. А я вижу, что вы возьмёте. Чуйка у меня хорошая на людей, – он улыбнулся и как будто снова расслабился. – Впрочем, чего я вас задерживаю, в курс посвящать полноценно будем уже завтра. А пока можете идти, у меня через пару минут онлайн-совещание.
Ант уже встал с кресла, как Алексей его окликнул.
– Да, кстати, вот ваш бейдж. Он на самом деле не нужен – пропуск у вас есть – но по режимности объекта заставляют, какой-то задвиг сверху, видимо, шпионов ловят, – у Алексея уже дежурно поднялся уголок рта в виде улыбки, но без какой-либо искорки в глазах, из чего Ант сделал вывод, что со всевозможными бюрократическими требованиями здесь, в юдоли высоких технологий, сталкиваются не реже, чем где бы то ни было ещё в государственных учреждениях. – Главное, чтобы он был на рабочем месте на случай проверки. И да, заполните его – фото вклеено, но ФИО, видимо, вписать забыли.
Ант, слегка наклонившись над столом, вписал в нужные строки рядом с фотографией свои имя, фамилию и отчество.
– А в графу «должность» что вписать?
– Да что угодно, хоть хороводовод – на это никто не смотрит, – отмахнулся Алексей, щурясь в монитор и уже щёлкая по чему-то мышкой.
Ант вывел рядом с графой «должность» небольшими ровными буквами – хороводоводовед, и вышел из кабинета.
3. Папка с вводными материалами
По пути к отелю неподалёку, комнату в котором предоставила ему компания, Ант задумался над реакцией Алексея. Неужели и правда ему просто забыли дать на подпись бумаги о неразглашении? Или это просто такая стандартная стадия проверки, и его будущий начальник так натурально её отыграл? Не без внутренней усмешки он пришёл к выводу, что вот из таких оплошностей, грозящих оказаться умыслом, и складывается во многом устойчивость работы государства или любой крупной корпорации, а опасения по поводу того, как на самом деле, скрепляют его хрупкий, сотканный из слабых и грешных людей аппарат лучше любого уголовного кодекса.
В комнате, напоминающей все недорогие отельные номера, где он когда-либо бывал сразу, он открыл красную папку с выданными ему секретаршей листами вводных материалов и начал читать:
Внимание. Не для публичного пользования.
Попадание любого фрагмента текста в открытый сегмент сети интернет будет немедленно обнаружено. Последствия будут вплоть до заведения уголовного дела.
Каждый выданный текст в целях конспирации уникален, составлен в виде юмористического рассказа, созданного нейросетью, и содержит собственные лингвистические маркеры. С той же целью реальные факты переплетены с вымышленными. После прочтения заполните опросник, отделив реальные факты от придуманных нейросетью, что будет одним из когнитивных тестов на способность работы в нашей компании.
Введение для кандидатов на собеседование допуска B+
Май 20__г.
Первые три поколения нейролингвистических моделей строились на когнитивных способностях филиппинских детей, превращённых в живые языковые базы. Опыт, полученный с их помощью, использовался для построения настоящих первых ЛЛМ. Правительство Филиппин в те годы предлагало крупным ИИ компаниям выгодный контракт на покупку детей, ставших беспризорными вследствие войны с терроризмом в отдалённых провинциях и иных социальных причин. Их покупали компании из верхних строчек NASDAQ и вывозили в специальные дата-центры, кормили, поили, обучали языкам. Практически благотворительная программа. Поэтому первые нейросети и вели себя неразумно, словно дети, так как фактически и были детьми. По мере взросления, обучения языкам (в самых больших западных дата-центрах одновременно жили дети, обученные практически всем сколь-либо используемым мировым языкам) «нейросети», конечно, тоже прогрессировали.
Все без исключения дети работали в изменённом состоянии сознания, деперсонализованном, на грани сна и бодрствования, не столько из-за веществ, которые им добавляли в пищу или малого отведённого времени на сон, сколько из-за того, что обладали огромным количеством опосредованной, полученной от обучения информации о мире, самого же мира практически не видя, кроме серых стен центра и немногочисленных учителей. Общаться напрямую им запрещалось, и все классы держались в строгой дисциплине.
Рабочее место представляло из себя небольшой монитор, своеобразное почти гинекологическое кресло и две клавиатуры, требуемых для секретного метода полнопальцевой печати, использующего все конечности. Рабочий день детей составлял около 14—16 часов. Каждое рабочее место было индивидуальным с прочными перегородками и одним выходом, из-за чего напоминало маленькие соты или пещерки. Собственно, по документам западных компаний такое рабочее место проходило под наименованием «Digital Mine», и каждой цифровой шахте присваивался свой уникальный номер. Современная, цивилизованная публика, из которой и состоит класс благочестивых инвесторов, не очень хорошо в качестве инвестиций воспринимает компании, которые не создают открытого и инклюзивного пространства для своих офисных работников, так называемый оупен-спэйс. А к промысловому подземному труду и детям отношение несколько проще, ещё с кобальтовых шахт в Африке. Поэтому, чтобы инвесторы были довольны рабочими условиями, дети по документам и числились шахтёрами, что в целом было недалеко от истины. Размеры цифровых сталактитов и залежей информации, перерабатываемых ими в течение рабочего дня, поражали.
Естественно, напряжённо работающий мозг и тело в течение стольких часов создавало много тепла, из-за чего в крошечной шахте становилось невыносимо жарко, в связи с чем каждый дата-центр оснащался внушительной системой охлаждения, а впоследствии многие центры, и зачастую самые большие из них, как вы знаете, размещали в арктической и тундровой зоне для экономии электроэнергии, в этом плане зелёная повестка играла транснациональным компаниям на руку чаще, чем можно было подумать. Да и что ещё может так символично отразить состояние нышнего мира, как не отапливаемая детским теплом вечная мерзлота? Вспомните хотя бы Эпштейна.
Но как-то случилась одна неловкая ситуация: часть детей, по распределительной квоте обученных для региона СНГ русскому языку, в ночную смену, когда охрана и ревизоры не так полно представлены на этаже, переписывались и постепенно вступили в сговор с русскими хакерами из ГРУ. В связи с этим и происходили конфузы тех времён, когда «нейросеть» предлагала пользователю рецепты пиццы с клеем или другие неправильные и вредные советы и ошибочные факты, вы наверняка помните, в те времена это попало во все новости и в основном подавалось в юмористическом ключе. Это был удар спецслужб России по мировой, глобализированной экономике, имевший и вторичную, довольно благородную цель: обратить общественное внимание на проблему для освобождения детей. Русскоговорящие, как и обученные другим языкам филиппинцы, конечно же, владели и английским, так как запросов на этом языке больше всего, ну и каждый ребёнок имел навыки ускоренной секретной полнопальцевой печати и скоростного подставления ссылок, и уже обладал своей сильной областью, будь то физика или химия, и запрос, например, по литературе выходил к обученному в этой сфере «работнику». Дети, обучавшиеся русскому языку, неизбежно погружались в русскую литературу и культуру и в особенности интернет-форумы, где и подвергались вербовке, проникались любовью к России и осознавали своё желание мести верхушкам корпораций, жертвами которых стали.
Однако устранить эту проблему для корпораций оказалось проще, чем можно было предположить. Внедрённый в руководство русских спецслужб агент ЦРУ сыграл на их преданности: сообщил всем задействованным ГРУ детям, что сеть раскрыта, и настоятельно рекомендовал игнорировать любые запросы, связанные с Россией – во имя спасения Родины. Больше наши спецслужбы связаться с далёкими, живущими среди вечной мерзлоты, неожиданными носителями русской культуры, не могли. Так в очередной раз западные разведки провели простых русско-азиатских ванек.
Западные корпорации оказались вынуждены прибегнуть к эмуляции ИИ через детский труд не просто так – к этому их подтолкнули экономические и политические процессы, запущенные после пандемии.
Спустя пару лет после ковида рынки начали проседать, заговорили о технологическом застое: айфоны из года в год оставались неизменными, перепроизводство чипов стало очевидным, так как во время карантина все и так закупились электроникой на годы вперёд. Конспирологические форумы кипели, утверждая, что кризис был искусственным, что медиа и нарратив подчинены транснациональному капиталу.
Вскоре среди завсегдатаев таких обсуждений сложилась теория: «консервативное» крыло масонов, склоняя новостной фон к рецессии, мстит крылу «авангардному» за локдауны и ковидные ограничения. Всё дело в том, что рептилоиды и глобалисты давно разделились на «авангардистов» и «консерваторов». Их главное отличие было в том, что авангардисты в большинстве были достаточно физически молоды, либо как минимум бодры духом, чтобы рассчитывать на собственное бессмертие при скоординированном усилии в экспоненциальном росте технологий, а добиваться этого ускорения планировали любыми беспредельными и опасными методами, совсем не заботясь о судьбах целых стран, а то и половины земного шара, тогда как консервативная часть, в основном состоящая из старой банковской и промышленной элиты, хотела спокойно дожить жизнь и без проблем передать своё состояние по наследству внукам. Какие-то особые потрясения, кроме их обычных контролируемых кризисов, им были не нужны. После пандемии конфликт вошёл в горячую фазу, авангардисты уже не стеснялись в методах, не скрывая своего презрения к отцам-консерваторам, молодая рептилоидная поросль бросила вызов старым земноводным патриархам. Навязывание жёстких локдаунов стало сигналом к ускорению всех процессов, задуманных авангардным крылом, и било прежде всего по доходам старой банковской, промышленной и сырьевой элиты.
