Роман Романов – Политика и хронотоп. Фактор времени и пространства в политических процессах (страница 2)

А как тогда всё это работает? Действительно, «“культурные автоматизмы”в отрыве от реальной жизни социума и истории – порождают спекуляции и запутывают»[2].

В то же время, ещё раз, в трудные для страны времена коллективная память, история и география ни от кого объективных оценок и прогнозов не ожидают – они вторгаются в политическую жизнь и влияют на поведение миллионов. Глобализм, информационные технологии, универсальные ценности и потребности людей, международное право, связность и прозрачность глобального мира – всё то, на чём сегодня строятся политические и управленческие технологии, вдруг становится не более чем «сайдингом» и инструментом в вековых стихиях идеологических конфликтов и традиций общества. Америка раскалывается по старым шрамам Юга и Севера, традиционных американских ценностей и постмодернистского общества. Великий османский Туран на острие современной политической жизни в Турции. В случае дальнейшего ухудшения социально-экономической ситуации в той же Германии сегодняшний успех АДГ[3], думается, будет выглядеть легкой предтечей будущих тяжелых политических столкновений и воскрешения давно забытых идей из пыльных научных монографий, доктрин и биографий немецких национальных героев.

Когда на глазах всего изумленного человечества аксиомы и штампы о демократическом Западе, правах человека, образцах и институтах гражданского общества, о суперэффективности «всесильного», то есть западного, «свободного рынка» рушатся – вместо ясного и привычного глобального мира образуется чёрная дыра. Сформированные Западом стереотипы, ставшие частью повседневной картины для народов по всему миру, цементировали тысячи страниц монографий, исследований, фильмов и книг, сквозь их призму рассматривались, соответственно, как «недоразвитые», политические культуры других стран и народов, в том числе России, которой по общепринятой привычке надо что-то и кого-то нагонять и догонять. Конечно, на самом Западе можно найти достаточное количество авторов, которые давным-давно разоблачали западное «демократическое общество» как общество спектакля, декораций, манипуляций. Например, Г. Дебор ещё в 60-е годы. Без этих декораций власть вдруг становится просто властью, народ – массой, политика – войной. Чёрная дыра на месте разрушающегося глобального миропорядка не может оставаться пустотой, а главное, эта пустота не ждет, когда будет устроен новый миропорядок, но наполняется – прежде всего активизированными локальной культурной памятью, забытыми, казалось бы, традициями и вновь актуальной историей.

Описание социокультурных факторов, анализ национальных и этнических архетипов, традиций политики, власти и властвования в том или ином обществе само по себе всегда, и сегодня особенно, полезно, например, для политического класса. Но для того чтобы увидеть политику как взаимоувязанное, целостное разворачивание особых культуросообразных политических отношений, знания фактов из истории, психологии, социологии и культурологии совершенно недостаточно. Это те факты, которые можно знать, но которыми сложно пользоваться в реальной политике, в понимании реальной политики. «Да наш народ во всё времена стоял насмерть…» – а народ в данный момент, почему-то, отказывается «стоять». «Да я же местный, точно знаю…» – а знание оказывается бесполезным в конкретной ситуации. «Всё ровно так, как под Сталинградом, соответственно…» – но знание о Сталинграде, каким бы глубоким и очевидно актуальным оно ни выглядело, оказывается неприменимым в других условиях. Прогнозировать, исходя из знания культуры и истории, «долготерпение русского народа» или «бунт, бессмысленный и беспощадный» – дело неблагодарное и неточное. Объяснять – удобно, прогнозировать – нет.

Думается, для понимания «особенностей национальной политики» важно рассматривать культуру, историю и социальную психологию как специфичный механизм политической борьбы, как алгоритмы или даже типовые сценарии власти в России, оппозиции в России, народа России. Типовые сценарии политической игры между властью, претендентами на власть и народом обусловлены национальной спецификой, и в то же время каждая партия политической игры неповторима и уникальна. И оптимальным инструментом для анализа политики сквозь призму культуры и социальной психологии является понятие «хронотоп». Почему? Потому, что, именно используя понятие «хронотоп», можно понимать не только обусловленность политических процессов неким массивом культурного и социального опыта, но и избирательность архетипичных реакций, забвение или отказ от одного опыта и неожиданную актуализацию другого в конкретной политической ситуации.

Собственно, попытка рассмотрения политических процессов в России с помощью хронотопа и является целью данной работы.

Хронотоп в его политическом измерении – это культуросообразные, но уникальные в пространстве и времени политические процессы, это основание и рамка одновременно. Календарь, топонимия, навязываемые или хранимые индивидуальные и коллективные смыслы окружающего и проживаемого мира. О самом понятии подробнее поговорим ниже, но важно принять, что человек не выбирает время и место своего рождения, однако время – эпоха – и окружающее пространство во многом определяют его человеческую сущность. Хронотоп – это особое, уникальное единство пространства и времени, внутри которого и из которого формируется поколение, тот или иной тип отношений в обществе, стране: «время стахановцев», «дети войны», «поколение пепси» и так далее. Именно этот особый тип человека и общества, сформированный в определенном хронотопе и из определенного хронотопа, во многом определяет и характер, и динамику политических отношений в обществе. А управление, контроль или коррекция этого типа – всегда ключевой вызов для власти.

Хронотопные смыслы и ценности не витают в воздухе или глубинах человеческого мозга, они зримо зафиксированы, материализованы и воплощены в повседневности. Пространственно-временная фиксация человеческого, памятные даты и праздники, мемориалы и городские легенды, театральные постановки и произведения искусства, топонимика и символы – всё это на первый и обыденный взгляд вроде как из области культуры, философии, истории и краеведения, но никак же не реальной политики. Но любой человек, живущий в любом регионе России, хорошо видит и чувствует проблематику живой и конфликтной в нашем настоящем истории, топонимики, политической географии. В самых различных исследованиях, отраслевых науках, в политической экспертизе и полевой социологии можно найти массу интерпретаций и объяснений феномена и причин политизации пространства и времени. Но в реальности между теоретическим многообразием гуманитарных наук и мероприятиями ко Дню народного единства, между научным культурологическим анализом и политическим креативом на выборах – пропасть, и зачастую эти миры в практической повседневности не пересекаются. И даже больше: активизация публичных политических дискуссий естественным для политики образом приводит, скорее, к опрощению и идеологизации истории, которую, словно куклу, всякий начинает рядить в собственные наряды в соответствии с личными политическими интересами и установками. В результате у политиков и уж тем более обывателя нет времени и потребности в серьёзном осмыслении, например, всё той же истории и исторических мифов, но в определенные моменты история сама вторгается в актуальную политику и наводит там серьёзный сумбур.

Так с началом спецоперации России история, которая ничего общего не имеет с исторической наукой, стала универсальным аргументом в огромном информационном потоке для пишущих и комментирующих актуальные события. Появилось и стало распространенным даже новое для политического языка понятие, заимствованное из молодежных аниме-тусовок прошлого века, – «косплей» (дословно: «костюмированная игра» – копирование героев фильмов, игр, анимации, комиксов). За несколько месяцев спецоперации исторические аналогии стали не меньше чем политическим фактором, влияющим на настроения миллионов следящих за событиями на Украине. В зависимости от событий на фронтах и в стране нам объясняли про повторение (косплей) и Первой мировой в тех или иных примерах, и предреволюционной ситуации, и Русско-японской войны, и Финской кампании, и Сталинградской битвы, и операции «Багратион», и неудачного оставления Харькова в 1942 году, и периода распада СССР, и много чего ещё – вплоть до «времен очаковских и покоренья Крыма», в деталях, от оценки того или иного командира до глобальных сценариев для страны и мира. На самом деле это вторжение истории в актуальный политический хронотоп – процесс естественный, не новый и далеко не уникальный для России. Как писал знаковый для тематики этой книги французский историк П. Нора: «…у историка отбирается его традиционная монополия на интерпретацию прошлого»[4].

И дело вовсе не в компетентности тех, кто использует исторический материал в своей информационной стратегии, не в истинности/ложности тех или иных исторических аналогий. Дело в том, что эти аналогии эмоционально цепляют и понятны для миллионов, попадают в менталитет и базовую картину мира потребителей информации, а значит, становятся фактором реальной политики.