Роман Романов – Политика и хронотоп. Фактор времени и пространства в политических процессах (страница 4)
Где история, там и политика. Э.Х. Канторович с первых строк своего главного труда «Два тела короля», словно предупреждая современного читателя от ухмылки, пишет: «Политический же мистицизм в особенности подвержен опасности утратить все свои чары или стать совершенно бессмысленным, если изъять его из привычного окружения, из его времени и пространства»[11]. Хотя, на наш взгляд, юридические прецеденты представлений тюдоровской эпохи о короле как человеке и его втором, вечном королевском теле, или христоцентричность с обязательным нимбом у короля в раннем средневековье, или вневременность
Более того, именно в политической сфере происходят попытки коррекции, трансформации или консервации самого хронотопа. Политика – та сфера, которая не только сама опосредована пространством-временем, но и выступает как источник изменений хронотопа целых народов и государств, его преобразования или даже выращивания в своих политических целях. Для любой власти важно, что помнит народ, а что должно быть забыто. Негласный запрет, например, на упоминание Пугачевского бунта держался полвека, вплоть до А.С. Пушкина, который обоснованно опасался, что ему не разрешат работать над «Историей Пугачевского бунта». А реку Янк и яицких казаков, ставших ядром бунта, в 1775 году отдельным высочайшим указом навсегда переименовали в Урал и Уральское казачество. Подобное характерно для любой власти в любую эпоху. Ж. Ле Гофф пишет: «…коллективная память выступала в качестве важной цели в борьбе общественных сил за власть. Показать себя властителем памяти и забвения – это одна из важнейших задач классов, групп и индивидов, которые господствовали и господствуют в исторических обществах»[13].
Такова двойственность существования политического: и внутри хронотопа, и субъектно-творчески, как бы извне по отношению к самому хронотопу. При этом мы видим, что позицию «извне» в современном мире всё больше осваивают не только государственная власть, но самые различные этносы, группы, локальные сообщества со своей памятью, смыслами, картинами мира.
Современный либерализм с его культом толерантности на самом деле не уровнял всех в правах, а провозгласил право локальных идентичностей на политическую субъектность и экспансию, тем самым стимулировал войну формально равноправных, но локальных хронотопов. Описание происходящих на современном Западе процессов в фундаментальном труде «Места памяти» и других работах дал французский историк П. Нора. Суть его видения – в фиксации противопоставления многочисленных групповых и национальных памятей (идентичностей) и историков, власти. Противопоставления субъективной – «тут помню, тут не помню» – политической эмоции коллективной памяти и рационализма профессионального исследователя. Память, в отличие от науки истории, всегда готова к политизации, поскольку «память – не истина, но верность»[14]. Для конца XX века П. Нора констатирует отрыв современности от господствовавших когда-то традиционных и/или официальных хронотопов и одновременно резкую активизацию в западном обществе запроса на поиск смыслов для настоящего в прошлом. Отсюда его термин «коммеморация» – сохранение, создание и увековечивание в современном пространстве событий и смыслов прошлого. Коммеморация – это, по сути, политическая технология управления хронотопом, сырьём для которой является история. Монопольное право на владение этой технологией принадлежит власти, но оно, это монопольное право, с той или иной степенью конфликтности оспаривается многочисленными иными субъектами, осознавшими и защищающими собственную идентичность.
Итак, хронотоп можно представить как сумму и спектр самых различных, разноуровневых и в то же время обыденных, не требующих рефлексии и неотъемлемых от человека смыслов и представлений о себе, родных, земляках, социальной общности, окружающем пространстве. Это, с одной стороны, то, что делает окружающий мир понятным и наполненным смыслом, фундамент, на котором стоит человек и который предопределяет его картину мира, ценности, оценки происходящего и позицию. Одновременно, с другой стороны, это прежде всего поле политических манипуляций и предмет социального проектирования для власти и оппозиции, политических лидеров и партий. Поэтому, если быть точными, следует говорить не о борьбе за историю или пересмотр истории, а о политической борьбе за хронотоп современников (или избирателей, кому как нравится).
Хронотоп может быть индивидуальным, пространством для разворачивания сюжета жизни конкретного человека, а может быть этническим, региональным, цивилизационным – и даже мировой ноосферой, объединяющей разнородное человечество вопреки всем различиям. «Хронотопная матрёшка» обуславливает человека, его картину мира через национальность, язык, климатические условия проживания, семью, первую учительницу и так далее – вплоть до событий на Украине или глобальной зелёной повестки.
В то же время хронотоп обывателей, народа и хронотоп власти – разные и не совпадают в границах пространства-времени. Именно различия хронотопа власти и народного хронотопа, об этом ещё поговорим подробнее, являются самой первой и главной причиной появления политики, политических сюжетов и сценариев.
Всегда иррационально и глубоко определяется культурными стереотипами само восприятие народом социальных институтов: власти («византийщина», «правительство – единственный европеец»), образования (советская шахматная школа, Московский университет), права («закон – что дышло», «не подмажешь – не поедешь»), армии (суворовцы, «от забора до обеда») и так далее. Следовательно, и политические отношения в обществах, хотим мы этого или нет, на самом деле скорее иррациональны, чем рациональны, скорее интуитивны, чем расчетливы, скорее культуросообразны, чем технологичны. Именно этим можно объяснить «магию» власти и политики для обывателя, феномен личности в истории, секрет политического успеха, казалось бы, заурядного троечника или вчера ещё обычного строителя.
Хронотоп – это не только культурное бытие, определяющее массовое сознание, это всегда пространство диалога или конфликта. Пространственно-временной контекст обусловливает реакцию, но и реакция определяет тот или иной сценарий развития, преобразования хронотопа. «Цикличность» истории давно стала общим местом в российском общественно-политическом дискурсе, но выбор вариантов реагирования и типичных сценариев не предопределен и всегда уникален, так же как уникальна любовная лирика Есенина в сравнении с лирикой Пушкина или даже своего современника Блока.
Хронотоп больше человеческой жизни и вне человека, в то же время его конструируют люди, воздействуют на него и уж точно пытаются сделать управляемым. Воспроизводство одних и тех же общественно-политических ситуаций в стране в стиле «хотели как лучше, а получилось как всегда», распады России и её возрождение завораживают своей магической цикличностью и фатальностью; в то же время человеческая воля, войны, открытия, мода преобразуют привычное пространство и смыслы жизни поколений иногда до неузнаваемости. Впрочем, потом снова «фатальная цикличность» и воспроизводство давно, казалось, забытого и отвергнутого.
Современному обывателю странно представить, к примеру, технологии «цветных революций» нашего времени со всеми этими сердечками на полицейские щиты, цветочками в дуло автомата, детскими колясками на фоне мрачного полицейского оцепления вне, скажем так, современного нам глобально-демократического времени. Между тем подобное было вполне обыденным явлением, например, в царской России, когда женщины выходили на первый план протеста и приехавшие на разгон казаки, смутившись от такой немужской работы, ретировались со словами, что, мол, не разгонять же баб нагайками. Политический эффект участия женщин в протестах, на который рассчитывали протестующие, был понятен: дезорганизация власти и правоохранителей. «По городу носятся упорные слухи, что солдаты убили прикладами жандармского ротмистра, зарубившего солдата за неисполнение приказа бить баб прикладами»[15]. И подобные технологии применялись не только в продвинутых столицах, но и при бунтах крестьян против помещиков: пока женщины шли на штурм усадьбы, мужики наблюдали за «разведкой боем» и поджидали с заранее приготовленными телегами для барского добра. «Ещё накануне первой революции крестьяне выработали своеобразную погромную стратегию, в которой прикрывались женщинами, пуская их первыми в “бой”»[16]. Подобной была роль женщин и в политических протестах в Иране во время Исламской революции 1979 года: Хомейни призывал женщин участвовать в уличных маршах. Многие исследователи и сегодня считают определяющей роль иранских женщин в общем успехе протестов: «Сцены, подобные той, когда та или иная мать спешила к месту схватки с ребенком на руках, перед стволами винтовок, являются свидетельством решающего вклада, который внесла в борьбу большая часть общества»[17]. То есть манипуляция с противопоставлением мирных женщин с детьми грубой силе государства связана вовсе не с политтехнологиями в нарративе «демократия против авторитаризма», но в первую очередь с более древними культурными доминантами, представлениями о мужском и женском, защитниках и защищаемых.