Роман Разуев – Суриям: Видеть мёртвых (страница 4)

На противоположной стороне мокрой, пустой улицы он замер. Внимательно изучал здание — грязно-белое, с тусклыми окнами и тяжёлой дверью. Оно напоминало склеп, где живые лишь делают вид, что служат закону.

Дима стоял неподвижно, как охотник, выслеживающий добычу. Затем осторожно приблизился, почти на цыпочках, и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку. Ловко, одним отточенным движением, забросил внутрь коробочку с запиской. Та со стуком покатилась по кафельному полу и замерла у тумбочки дежурного.

Сделав своё дело, Дима быстро растворился в тени. Не оглядываясь. Не дыша. Он исчез так же бесшумно, как ночной призрак, что прошёл сквозь стену.

Отойдя подальше — туда, где тусклые фонари уже не могли достать своими жёлтыми пальцами, — Дима достал телефон и вызвал такси.

Машина приехала быстро, будто её кто-то подогнал из темноты. Он сел на заднее сиденье и назвал адрес деревни. Всё это время женщина оставалась рядом с ним. Она сидела на том же сиденье, но таксист, конечно, её не видел — только ёжился от внезапных сквозняков и поправлял зеркало заднего вида.

Женщина была взволнована: призрачные пальцы комкали край платья, она нервно поглядывала по сторонам, на проносящиеся мимо вывески, на чёрную воду каналов, на лица спящих домов. Она с таким нетерпением ждала момента, когда они наконец доберутся до деревни, что воздух в салоне стал тяжёлым, как перед грозой.

Примерно через полчаса езды по разбитой, гулкой дороге, где гравий хрустел под колёсами, как кости, женщина резко вытянула руку и указала на одинокий дом, стоящий на отшибе. Его тёмный силуэт напоминал сгорбленного старика, уткнувшегося лицом в землю.

Таксист остановил машину. Дима попросил водителя подождать, сунул ему купюру и вышел.

Он направился к дому. Каждый его шаг по хрустящей траве звучал неестественно громко в этой мёртвой тишине.

Женщина скользнула вперёд и показала рукой на покосившееся крыльцо.

— Там, под ковриком, — прошептала она.

Дима нагнулся, откинул грязный, пропитанный влагой половик и нащупал холодный ключ.

Когда парень вошёл внутрь, его встретил запах запустения, кислого молока и детского пота. В комнате царил полумрак. И там, на полу, среди разбросанных игрушек и пустых бутылок из-под воды, он обнаружил ребёнка.

Мальчик ползал по липкому линолеуму, весь испачканный, в переполненном памперсе, который давно уже не спасал. Его рубашонка задралась, и виднелись худые рёбра. Увидев незнакомца, Ваня не заплакал — он только издал тихий, надрывный хрип, похожий на писк птенца, выпавшего из гнезда.

— Ну вот и всё, — сказал Дима, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он медленно, чтобы не напугать, присел на корточки. — Забираю его и отвожу в больницу.

— Стой, — попросила женщина.

Она позвала сына. И тогда случилось то, от чего у Димы волосы зашевелились на затылке.

Мальчик, который, казалось, уже не видел ничего, кроме мутной пелены голода и усталости, вдруг резко поднял голову. Его глазки расширились. Он увидел её. По-настоящему. Там, где для живого человека была лишь пустота, для ребёнка оказалась мать.

Ваня мгновенно потянулся к ней маленькими, перепачканными руками, раскрыл ротик в беззвучном крике и заплакал — ещё сильнее, ещё отчаяннее.

Увы, мать не могла даже обнять своего ребёнка. И этот горький, чудовищный факт заставил дом наполниться слезами — невидимыми, но осязаемыми, как кислота.

Маленький Ваня, едва держась на ногах, пытался дотянуться до неё своими крошечными ручонками снова и снова.

Наблюдая эту сцену, Дима, сам того не замечая, выпустил скупую, горячую слезу. Она скатилась по щеке и упала на грязный пол.

— Переодень его и поедем, — с тихой, бесконечной грустью произнесла женщина, отводя взгляд от сына, потому что смотреть на это было выше её призрачных сил.

Диме, который раньше не имел дела с младенцами, пришлось осваивать уход за малышом. К счастью, она была рядом и давала советы: как снять грязный памперс, чем протереть складочки, как застегнуть ползунки.

Когда всё было сделано и ребёнок немного успокоился, Дима бережно взял Ваню на руки. Малыш был лёгким, как птенец, и тёплым.

Дима вышел из дома и направился к машине. Женщина скользнула следом, заслоняя их от ветра своим бесплотным телом.

У таксиста, едва парень открыл дверь, сразу возникли вопросы. Он уставился на малыша, потом перевёл взгляд на самого Диму — маска, кепка, перчатки, спортивный черный костюм. Водитель инстинктивно положил руку на рычаг коробки передач, готовый рвануть прочь.

Дима выглядел подозрительно — его одежда больше подходила уличному хулигану, нежели заботливому отцу.

— Моя бывшая жена позвонила мне в пьяном угаре и сообщила, что ребёнок остался дома один, — заговорил парень, не дожидаясь вопроса.

Голос его звучал ровно, почти убедительно, но внутри всё сжималось от лжи.

— Пришлось срочно ехать, поэтому маскируюсь, чтобы моя нынешняя супруга ничего не заподозрила.

Он на секунду замолчал, чувствуя, как призрак женщины тревожно замер у него за спиной.

— Даже ключи от её квартиры у меня есть, — объяснил он.

— И куда теперь? — с явной тревогой поинтересовался таксист, нервно перебирая пальцами руль.

— В больницу, — ответил Дима, прижимая Ваню к груди. — Боюсь, мне некуда его деть.

Он чувствовал себя самым плохим человеком на земле.

Когда они наконец добрались до больницы — серого, мрачного здания, похожего на крепость, — Дима быстро расплатился с таксистом. Тот, словно спасаясь от заразы, рванул прочь. Его красные габаритные огни растаяли в темноте, оставив Диму одного с ребёнком на руках и призраком.

Ребёнка нужно было передать врачам и незаметно скрыться. Но всё пошло не так, как задумывалось.

После того как Дима зашёл в приёмный покой — залитый мертвенно-белым светом люминесцентных ламп — и передал малыша в руки медсестры, его засыпали вопросами: откуда ребёнок, где мать, почему он в таком состоянии? Дима повторил ту же историю, что и таксисту, но легче не стало.

Медсестра — женщина с острым взглядом и поджатыми губами — потребовала номер его бывшей жены. Дима почувствовал, как ледяной ветер прошёл по спине: это женщина-призрак коснулась его плеча. Пришлось обратиться к ней. Она, застыв в углу приёмного покоя, продиктовала номер тихим, еле слышным голосом, который воспринимал только Дима. Он повторил цифры медсестре. Та записала, нахмурилась, но, странным образом, не стала проверять сразу.

Затем женщина-призрак шагнула вперёд.

— Спасибо тебе, — прошептала она, глядя на Ваню, которого уже осматривал врач. — Спасибо, что не прошёл мимо.

И она, не оглядываясь, ушла в палату к сыну. Прошла сквозь закрытую дверь, как сквозь воду.

Дима остался стоять в коридоре, чувствуя, как тишина больницы давит на уши. Он знал, что больше никогда её не увидит. Но почему-то это не принесло облегчения. Только гулкая пустота внутри.

Когда Дима оказался вне поля зрения — он тихо, стараясь не привлекать внимания, скользнул к выходу.

Оставалось совсем немного до спасительной двери, за которой серела сырая петербургская ночь, как вдруг его вновь остановил чей-то резкий голос.

Он обернулся. Перед ним стояла медсестра с бейджиком, на котором чётко, словно приговор, было напечатано: «Марина». Её глаза — холодные, серые, как Нева в ноябре — смотрели сквозь него, пытаясь разглядеть лицо под маской.

— И куда же вы? — с лёгкой тревогой спросила она. — Неужели хотите сбежать и оставить ребёнка на нас?

— Да, — честно ответил Дима, не видя смысла в дальнейших уловках. — Я уже говорил, что моя жена не должна об этом знать. Так что свяжитесь с домом малютки и передайте его им. Мальчику нужна помощь, а не мои объяснения.

— Но почему именно дом малютки? — Марина пристально взглянула на него.

В её глазах, помимо сомнения, зажглось что-то ещё — почти охотничье чутьё. Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние.

— Вы же говорили, что у него есть мать. Ваш вид в этой маске и очках вызывает подозрения. Не могли бы вы их снять?

— Нет, — коротко ответил парень.

Он чувствовал, как ситуация выходит из-под контроля, как липкая паутина чужих вопросов опутывает его.

— Мне пора идти, — произнёс он, делая шаг к дверям.

Медсестра, не теряя ни секунды, дёрнулась к стене и нажала красную кнопку. Тут же, где-то в глубине коридора, завыла сирена — противно, на одной ноте, как похоронный плач.

Из служебной двери вышли двое охранников в чёрных куртках, тяжёлые связки ключей гремели на поясах, как кандалы. Диме пришлось срочно ретироваться. Рывком толкнув дверь, он выбежал на улицу.

К счастью, спортивные навыки не подвели: он легко, звериными прыжками, оторвался от преследователей, свернул в первую же арку, перескочил через ржавую ограду, пробежал по скользким камням двора-колодца и растворился в сумерках.

— Чтобы я ещё кому-нибудь помогал… Чёрт тебя возьми, старуха! На кой чёрт мне этот дар? Это не дар, а проклятие! — бормотал он себе под нос, шагая по пустынным, вымокшим улочкам города.

Голос заглушался лишь шумом собственных шагов и где-то далеко — лаем бездомной собаки. Каменные стены домов, словномолчаливые свидетели его одиночества, равнодушно взирали на него. Штукатурка отслаивалась, обнажая древний, тёмный кирпич. Тусклые фонари отбрасывали длинные, искажённые тени, в которых могло спрятаться всё что угодно — даже те, кто уже умер, но не ушёл.