Роман Разуев – Неупокоенные (страница 4)

Открываю багажник.

– Вы что, уже закончили?

Резко оборачиваюсь. Из сумрака возникает девушка. Лицо в тени.

– Кто вы? – спрашиваю я.

– Хозяйка дома. Это я вам писала. А потом… потом увидела её и побежала к соседке. – Она делает шаг, и свет луны выхватывает испуг в ее глазах. – А зачем вы… запихиваете моего анатомического скелета в багажник? Воруете?

– Это… мой отец, – тихо говорю я.

Провожу пальцами по ребрам скелета. Пластик. Холодный, бездушный пластик.

– Вот же… Обманула, – шепчу я, и горькая усмешка подступает к горлу. – Простите. Призрак оказался сильнее, чем я думал. Он играл с моим разумом до конца.

Поднимаю муляж. Мы молча идем обратно к дому. Входим внутрь. Воздух все еще пахнет озоном и страхом. Кладу скелет на стул. Он сидит там, как пародия на жизнь.

Девушка осторожно осматривается. Видно, как вздрагивает от каждого скрипа половиц.

– Не бойтесь, – говорю я, и на этот раз в моем голосе нет фальши. – Теперь тут безопасно.

– Спасибо вам, – она выдыхает. – Я тут всего неделю, а уже была на грани. Повезло, что нашла ваш сайт. И еще… Можете остаться до утра? Я доплачу.

– Не надо денег.

– Я Маша, – она протягивает руку.

– Леша, – мои пальцы касаются ее ладони. В них теплится живое человеческое тепло.

Месяц спустя.

Стою у двух могил. Рядом с матерью теперь лежит отец. Нашли его неделю назад. Вернее, то, что от него осталось. Старая история – обманул не тех людей.

Камни холодные под пальцами.

– Я сдержал слово, – говорю тихо, глядя на мамину фотографию. – Бросил все это. Устроился на работу. И встретил девушку. Машу. Она… добрая. Скоро придем вместе. Хочу, чтобы ты ее увидела.

Поворачиваюсь и ухожу. Не оглядываюсь. Впервые за долгие годы впереди – не обман, а жизнь.

Лесоруб

– Жуткая деревня, – вырвалось у меня само собой.

Слова повисли в воздухе, липкие и неуместные. За лобовым стеклом, призрачные скелеты изб тонули в буйстве крапивы и лопухов. Казалось, сама земля не приняла их, выталкивая на поверхность.

– Не то слово, – Костин голос прозвучал тихо, будто он боялся потревожить молчание, что окутало это место.

Я сглотнул комок в горле.

– Может, ну его? Поедем домой.

Солнце пекло крышу машины, но внутри меня будто подтаял лёд. Холодок заструился по позвоночнику. Я чувствовал на себе тяжёлый, неподвижный взгляд сотни невидимых глаз. Здесь что-то было. Что-то, что наблюдало.

– Какой домой?! – Костя фыркнул, но в его глазах мелькнуло то же напряжение. – Контент нам нужен. Сам видел, как нас закидали упоминаниями об этом месте. Умоляли снять! Нельзя зрителей подводить.

Он был прав. Комментарии плодились, как грибы после дождя. Легенда о призраке с топором, бродящем по деревне, будоражила умы. Я покопался в архивах. И нашёл.

Дело было в 1989-м. Не просто убийство – бойня. Резня.

Выжившие, а их были единицы, всё и рассказали. Генка-лесоруб. Ушёл в чащу одним, вернулся… другим. Будто изнутри его кто-то выел, оставив одну чёрную сердцевину. Зверем стал. Рычал на всех, кто попадался на пути.

А потом наступила ночь. Первой он зарубил жену. Потом пошёл по избам. Не стучал. Двери не держали – он выламывал засовы одним ударом плеча. Входил. Наступала тишина, взрыв крика, и он выходил, весь в том, что когда-то было жизнью. Обходил всю деревню, каждый дом. Пока горстка ребятишек не смогла добежать до ближайшего городка, до милиции.

Те примчались на рассвете. Застали его посреди села, у почерневшего столба. Он стоял, не двигаясь, и облизывал лезвие топора. Медленно, с наслаждением, будто сладкий мёд. Увидел милиционеров – кинулся. Но против пистолета не попрёшь. Застрелили его. Вот только тела не нашли. Будто сквозь землю провалился. Или его забрало то, что вселилось в него.

История на этом кончилась. А мы с Костей решили приехать. Но сейчас, в этой стальной капсуле, легенда пахла не экшеном для хайпа, а холодным потом и смертью. А что, если Генка не умер? Что если он всё ещё здесь? Холодная игла прошла по моим рёбрам.

Я взял камеру и вышел. Воздух был густым и сладковато-прелым. Костя, покряхтывая, повозился с запасной батареей и последовал за мной.

– Ладно, – он окинул взглядом улицу-призрак. – Сначала крупным планом заснимем самые убитые дома, потом внутри. Может, пятна крови остались. Я направо, ты налево.

Он ушёл, его шаги быстро растворились в гнетущей тишине. Я послушно отснял фасады, облупленные, слепые. Подошёл к первому дому. Калитки не было – лишь груда трухлявой щепы.

Дверь висела на одной петле. И на её выцветшей древесине, как шрамы, зияли удары топора.

Я щёлкнул фонариком и переступил порог. Пыль заклубилась, заставив меня закашляться. Внутри был хаос – мебель перевёрнута, вещи разбросаны. В спальне… я застыл. Повсюду, на стенах, на полу, на кровати – чёрные, бархатистые пятна. Пыль пыталась их скрыть, но они проступали сквозь неё, жирные и вечные. Это была не просто грязь. Это была сама смерть, въевшаяся в дерево.

Я отступил. Давила не пыль – давила сама атмосфера этого места. В следующие избы я не пошёл. Не было нужды. Я знал, что найду там то же самое.

У машины я прождал друга минут десять. Костя вернулся. Лицо его было серым.

– Тоже видел? – спросил он, не глядя на меня. – Эти пятна?

– Видел, – я сглотнул. – Даже представлять не хочу, что тут творилось.

– Почему он это сделал? – Костя уставился в сторону деревни.

– Кто его знает. Может, с головой проблемы были. А может, нечисть какая в него вселилась.

– Нечисть – для сказок, – Костя мотнул головой, но в его глазах читалась неуверенность. – А вот сдвиг по фазе – дело житейское. С виду тихий, а внутри… чёрное что-то зреет. Проснулось оно в нём. Понюхал крови, зверь внутри ожил… и понеслось. Ладно, – он резко выдохнул. – Пошли на погост. Говорят, всех тут и похоронили.

Тракторами вырыли братскую могилу – длинную, бесформенную яму – и закопали. Сколотили кресты, пригвоздили фотографии и на этом всё.

Мы подошли к кладбищу, и меня охватило чувство, будто мы нарушаем тишину могил. Оно было не заброшенным, оно было… проглоченным. Земля затягивала его, как болото. Больше половины крестов вросли в почву по самую перекладину, остальные стояли, покосившись, готовые рассыпаться в труху от порыва ветра. От фотографий не осталось и следа – солнце и ливни десятилетиями стирали лица в небытие.

Я включил камеру. Тяжелая, холодная, она стала моим щитом. Двадцать минут я водил объективом по этому месту забвения, а Костя за моей спиной бубнил для будущего закадрового текста – о спешке, о равнодушии, о том, как быстро хоронят чужие трагедии.

– Пойдем, – сказал я. – Надо по светлоте до города добраться.

– А может, останемся? Переночуем. Снимем ночью. Чтобы зрители потом обделались от восторга.

– Нет уж, – я резко обернулся к нему. – Я тут не останусь. У меня уже от этого места поджилки трясутся. Да и вдруг этот урод жив? Сидит в какой-нибудь конуре и точит свой топор, ждет, когда стемнеет.

– Бредишь. Ему тогда сорок было. Даже если выжил чудом – дряхлый старик. Топор не поднимет, – фыркнул Костя, но усмешка вышла кривой.

Мы вернулись к машине. Я бросил последний взгляд на дом, что стоял чуть в стороне, крепкий, будто время его не тронуло. И застыл.

В окне, на фоне пустоты, стоял он. На его плече лежало длинное, тяжелое лезвие топора.

– Ты… ты его видишь? – прошептал я, тыча пальцем в стекло.

Я боялся моргнуть. Моргнул – и его не стало.

– Кого увидел? – Костя подошел ближе, всматриваясь в пустую раму.

– Я его видел! В том окне! – мой палец все еще дрожал, указывая на точку в темноте.

– Не гони волну! Слишком глубоко влез в историю, вот мозги и пляшут, – он хлопнул меня по плечу.

– Я не шучу, – прошептал я, не отрывая взгляда. – Ты в тот дом не заходил?

– Нет. Он слишком целый. Зрителям нужна разруха. Но если хочешь… Может, это его дом? Генкин. Мы же так и не выяснили. Схожу, проверю.

– Может, не надо? – голос мой дрогнул.

Но Костя уже не слушал. Он взял камеру и твердым шагом направился к избе.

– Я с тобой! – крикнул я и бросился вдогонку, предательски радуясь, что не останусь один.