Роман Поплескин – Марфа да Матвей (страница 3)

– Дядя Кузьма, – не выдержал Матвей, глядя, как тот закаляет в бочке с водой маленький, изящный кинжальчик. – На базаре… один торговец странный металл продавал. Фиолетовый… и зелёный, как тина. Это что, красили?

Кузьма не сразу ответил. Он вынул клинок, оценивающе посмотрел на сизую побежалость, и только потом его глаза, цвета раскалённых углей, устревились на Матвея.– Красили, – крякнул он. – Не люди. Земля. Такое железо в местах переменных рождается. Где вода с огнём в земле спорят. Где тень долгая ложится. – Он отложил кинжал и взял со стола тот самый обломок метеорита с оплавленной коркой. – Вот это – небесное. Чистое, звонкое. А то – земное, да с примесью. В нём воля не ясная сидит. Его ковать… нужно знать, для чего. И с чем сплавить. А то выйдет клинок, который не защищать будет, а жаждать – крови, горя, смятения.

Матвей замер. Это был не ответ, а шифр. Но его ум, любивший разгадывать, ухватился за понятия: «места переменные», «примесь», «сплавить». Он понял главное: материал определяет суть вещи. И странные бруски – это не просто диковинка, а опасный, непредсказуемый материал, с которым нужно обращаться осторожнее, чем с огнём.

– А можно… научиться? Различать такие места? И металлы? – спросил он, не надеясь на ответ.

Кузьма долго смотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то древнее и тяжёлое.– Места… они сами о себе говорят. Тишиной не той. Цветом воды. Запахом ветра. Металл… – Он протянул Матвею небольшой брусок обычного железа и кусочек олова. – Закрой глаза. Дай руки. Чувствуешь?

Матвей закрыл глаза. Под пальцами были просто холодные куски металла.– Нет, – честно сказал он.– Потому что ты пальцами чувствуешь, – произнёс Кузьма. – А надо костями. Сердцевиной. – Он положил свою огромную, шершавую ладонь поверх рук Матвея. И в тот же миг парню показалось, будто железо стало чуть теплее, отдавая едва уловимую, глухую вибрацию, а олово – осталось мёртвым и инертным. Иллюзия длилась миг. – Это не за раз. Годами. Уважение к материи – вот ключ. Не покорение. Диалог.

Этот урок – не о силе, а о слушании – Матвей запомнит навсегда. Позже, в Нави, его руки сами будут чувствовать, из какого дерева можно сделать посох, а какое дерево – уже «нездешнее», и какой камень подойдёт для пращи.

Дом Прасковьи был полной противоположностью кузнице. Небольшой, опрятный, он тонул в зелени палисадника и был наполнен запахом сушёных трав и тёплых пирогов. Но главное его богатство было невидимым на глаз и неслышимым для постороннего уха.

Прасковья, худая, как тростинка, с лицом, изрезанным морщинами-нотками, встретила Марфу не улыбкой, а кивком посвящённой. Её голос, казалось, вообще не умел говорить громко – только петь или шептать.

– Купальские песни – не для веселья, Марфушка, – начала она, усаживая девушку на лавку. – Они – веревки. Одни – чтобы опустить дары в воду (и она сделала плавный, ниспадающий жест рукой). Другие – чтобы поднять силу из земли (жест сменился на тянущий вверх). Третьи – чтобы связать в хороводе род, чтоб не распался в эту ночь.

Она не стала сразу петь. Она начала с дыхания. Показала, как дышать не грудью, а животом, упираясь в землю, чтобы звук шёл «не из горла, а из самого нутра, от матери-земли». Марфа повторяла, чувствуя, как странная тяжесть и покой растекаются от диафрагмы.

Потом пошли звуки. Не слова, а открытые гласные, мычания, придыхания.– Это язык старше наших слов, – шептала Прасковья. – Им с стихиями говорят. Водице – «у-у-а-а». Огню – «э-э-о». Земле – «ы-ы-м». Запомни интонацию. Вопрошающая (голос поплыл вверх). Утверждающая (голос лёг ровно и тяжело). Запрещающая (короткий, обрывистый звук, как щелчок).

И только потом, на этот «костяк», стали нанизываться слова купальских песен. Прасковья пела строчку – Марфа повторяла. Но дело было не в точности. Прасковья ловила её взгляд, поправляла:– Не так. Тут не грустить нужно, а жалеть. Жалеть траву, что под костром сгорит. Слышишь? В голосе жалость должна быть, а не печаль.Или:– Эту – веселей! Но не криком, а искрой! Будто ты угольком из костра потряхиваешь!

Марфа впитывала. Она поняла, что песня – это не мелодия и текст. Это инструмент. Звук – это такая же материя, как глина или металл. Его можно лить, формовать, направлять. Она ловила едва уловимые дрожания в голосе Прасковьи, когда та пела о «глубокой водице», – будто сама вода отзывалась в её гортани.

В перерыве, попивая травяной чай, Прасковья сказала не глядя:– Бабка Агафья говорила, у тебя слух особый. Ты не только слова слышишь. Ты промежутки между ними слышишь. Пустоты. Вот в них-то самое главное и живёт. В тишине между нотами. В молчании между словами заговора. Её и лови. И запоминай.

Когда Марфа уходила, её голова гудела не от усталости, а от переполненности. Она теперь знала: чтобы успокоить духа, нужно петь с жалостью и утверждением. Чтобы окликнуть потерявшегося в лесу – с вопрошанием и печалью. А чтобы остановить нечто злое – резким, обрывающим звуком, создающим в воздухе барьер из тишины.

В кузнице Матвей учился диалогу с материей. В светлице Прасковьи Марфа училась диалогу с духом. Оба урока были об одном: мир живой, и с ним нужно разговаривать на его языке.

Жар в кузнице стоял плотный, как суп. Матвей, вспотевший и сосредоточенный, правил очередную вилу, следя, чтобы изгиб был идеально симметричным. Ритм его работы нарушил весёлый, чуть насмешливый голос с порога.

– Ну что, Матвей-загадочник, готовишь оружие против купальских комаров? Или решил, что наш костёр будет недостаточно жарким, надо вилами поддавать?

В дверном проёме, заслонив собой свет, стоял Артём. Высокий, широкоплечий, с открытым, насмешливым лицом и шапкой непослушных светлых волос. В его позе читалась та самая уверенность местного парня, который знает себе цену и смотрит на «странноватого» Матвея с добродушным снисхождением.

Матвей не отрываясь от работы, буркнул:– Огню зубы кую. Чтобы ярче горел.– А, чтобы ярче! – Артём вошёл, лениво обошёл наковальню, поздоровался кивком с отцом, который лишь хмыкнул в ответ, не прерывая ковки. – То-то я смотрю, у тебя всё через расчёт. Даже праздник. Не прыгнешь ли ты через костёр с линейкой, а? Чтобы траекторию выверить, не дай бог, на полмиллиметра выше пламени взлетишь – осудят!

Он хлопнул Матвея по спине, отчего тот едва не уронил вилу.– Расслабься! Купала – раз в году. Девки, хороводы, венки пускать… а ты тут с железом возишься. Иди лучше с нами, за околицей, на речке, – Артём подмигнул, явно намекая на свою компанию и какие-то потаённые планы.

Между ними всегда витало лёгкое напряжение. Не вражда, а соперничество миров. Артём – дитя Ольховки, сильное, простое, весёлое. Матвей – сын странников, с головой, вечно занятой чертежами, узлами и «как это устроено». Артём считал его заумным, Матвей Артёма – поверхностным.

– У меня дело есть, – отрезал Матвей, ставя готовую вилу в стопку.– Дело… – Артём усмехнулся, взял со стола один из странных, зелёноватых брусков, оставшихся от какого-то старого заказа. Покрутил в пальцах. – Вот твои «дела». Какие-то камни да железяки. Скучища. Лучше бы делом занялся – мне рукоять для ножа сделал. Настоящего, чтоб в лесу пригодился, а не для прыжков через огонь.

Кузьма, до этого молчавший, резко опустил молот. Звон металла заставил обоих вздрогнуть.– Рукоять, – проскрипел он, не глядя на сына, – делается под руку. Под хват. Под задачу. Не для понтов. А нож… – Он повернулся, и его взгляд, тяжёлый, как свинец, упал на Артёма. – Нож либо режет, либо лежит. Либо спасает, либо ранит. Третьего не дано. Ты к чему готовишься?

В кузнице повисла неловкая тишина. Шутливый тон Артёма сдуло, как пыль.– Я… я так, к слову, – смущённо пробормотал он, кладя брусок на место.– К слову о деле, – Кузьма отвернулся к горну, давая понять, что разговор окончен. – Матвей, стопку вил к кострищу отнести. Артём, иди матери помогай, стол на улицу выносить к празднику.

Артём, покраснев от досады, швырнул на Матвея последний насмешливый взгляд – «из-за тебя влетело» – и вышел, громко топая.

Матвей вздохнул. Они никогда не поймут друг друга. Он взял тяжёлую стопку вил и понёс к площади, чувствуя на себе двойную тяжесть: железа и невысказанного одиночества среди своих же.

К вечеру, когда солнце клонилось к лесу, окрашивая избы в медовые тона, Матвей пришёл к дому Агафьи. Марфа уже сидела там, что-то тихо напевая. Запах свежего хлеба и сушёных трав обволакивал, как доброе одеяло.

Агафья, увидев Матвея, кивнула к пустому месту на лавке.– Садись, уставший. Искры из тебя так и сыпятся, невидимые. Железом пахнешь. Это хорошо. Земляное начало.

Когда стемнело и зажгли лучину, настало время «сказки». Но сегодня Агафья не начала сразу. Она долго смотрела на пламя, будто читала в нём письмена, а потом сказала тихо, обращаясь не столько к детям, сколько к самым тёмным углам избы, где уже клубились вечерние тени:

– Расскажу вам сегодня не о богатырях. Расскажу о Законе. О том, что крепче любой стены и острее любого меча. О Законе Имени и Дара.Жил, говорили, на краю света, у Чёрного Болота, старый Болотник. Не злой он был, а забытый. Люди ушли, реки повернули, а он остался стеречь свои топи, да помнить имена всех, кто там утонул. И стал он потихоньку сам забывать, кто он. Стал путаться: то ли он дух воды, то ли тень деревца, то ли просто тина.