Роман Подольный – По образу и подобию (страница 4)
Реализм, обогащенный предшественниками его, победил в шахматах, как и в литературе. «На 64 клетках всегда чувствуется мощное биение пульса вселенной», как несколько высокопарно выразился один шахматный корифей.
Модель требует от человека во многом тех же качеств, что ее объект. А потому — с известными поправками насчет терминологии и идеологии — нельзя не присоединиться к старому поэту:
А если подойти к шахматам без литературных аналогий, временно придержав эмоции и забыв о цитатах из доминиканских монахов и испанских классиков?
Что же, они и в этом случае, пожалуй, выдержат экзамен на звание модели. В жизни идет борьба многих сил. В шахматах — двух, олицетворенных партнерами. Противники — в момент начала борьбы — располагают вовсе неравными материальными возможностями. В шахматах белых и черных фигур поровну. В жизни возможно бесконечное число ходов и ситуаций. В шахматах ходы ограничены правилами, а число ситуаций конечно.
Но всякая модель упрощена по сравнению с оригиналом. Только это и дает ей право на существование и смысл, иначе ее не стоило создавать и изучать. Модель, полностью совпадающая с оригиналом, вряд ли нужна — во всяком случае, если сам оригинал существует. Сейчас модно, скажем, спорить о том, можно ли создать автомат, по способности мыслить повторяющий человека. Но поскольку есть человек, он не нуждается в заменителях. Гораздо интереснее создать машины, принципиально иначе мыслящие, чем человек.
Третье из названных ограничений шахмат как модели жизни весьма условно. Количество ситуаций в шахматах не только конечно, но уже и подсчитано. Так же, как подсчитано число атомов в нашей Галактике. Но от этого мало непосредственной пользы для шахмат. Ведь в итоге подсчетов выяснилось, что число вариантов при игре в шахматы составляет 10120.
Между тем один грамм материи, как бы сложно она ни была организована, не может переработать за одну секунду больше 1047 бит (единиц информации). Это относится и к одному грамму вещества мозга человека (или любого другого неведомого нам носителя разума) и к одному грамму вещества лучшей кибернетической машины, какая только возможна. Такую цифру получил в итоге очень доказательных расчетов физик Г. Бреммерман. Не надо горевать о том, что возможности мозга так ограничены: 1047 бит — цифра весьма почтенная. В ней во много раз больше бит, чем граммов в массе планеты Земля. Однако рядом с числом шахматных вариантов эта цифра кажется ничтожной. На машину, способную рассчитать все эти варианты за год, придется израсходовать вещество множества солнечных систем!
Так что если создание электронного гроссмейстера и возможно, то отнюдь не на таком «арифметическом» пути.
Кстати, раз уж речь зашла об этом. Многим почему-то кажется, что создание абсолютно победоносного электронного гроссмейстера погубит шахматы. Рассказ, написанный на эту тему сорок лет назад, так и назывался — «Гибель шахмат». Верно ли это суждение? Чтобы решить вопрос, надо рассмотреть его на примере какой-то упрощенной модели шахмат. Шашки не подходят. Упрощены, но недостаточно. Для них самих исход соревнования с электронным мозгом еще неясен. Впрочем, есть игра, где встречаются двое, игра, для которой известны лучшие способы действия сторон, где известен результат партии при использовании оптимальной, наилучшей стратегии. Это игра — «крестики — нолики». Точнее — простейший вариант «крестиков — ноликов» на девяти клетках.
Посмотрите на маленькую табличку. Тот, кто делает первый ход, ставит крестик в центр. Партнер ставит нолик в любую клетку, расположенную на одной из двух диагоналей. (Если он поставит нолик на вертикальной или горизонтальной оси, то проиграет.) Первый ставит еще один крестик, скажем, в верхнюю левую клетку, угрожая выигрышем. (Напомним на всякий случай, что побеждает тот, кто выстроит три своих значка по одной прямой линии, все равно — вертикали, горизонтали или диагонали.) Однако партнер, отвечая правильно, не дает возможности победить, и очень скоро выясняется, что неизбежен ничейный результат. Он действительно неизбежен, и точно так же «нолики» способны проиграть уже при одном неверном ходе. Игра сверхпроста. А все еще существует, хоть в основном и для детей — для тех, кто не знает оптимальной стратегии, верного пути к ничьей (или выигрышу).
Электронный мозг, может быть, найдет оптимальную стратегию и для шахмат. Но люди-то пользоваться ею вряд ли смогут. Шахматы сохранят для них всю свою прелесть, всю красоту непознанной тайны. И очень хорошо, что сохранят. Хорошо не только потому, что шахматы, как всякое настоящее искусство, по-настоящему нужны человеку. Хорошо еще потому, что жалко расстаться с ними и в менее очевидном качестве модели жизни, жизненной борьбы, они полезны для житейской практики. Полезны в прямо-таки педагогическом, воспитательном смысле.
Нет, я имею в виду не то, что подросток, сидящий за партией, естественно, не может в эту самую минуту ввязаться в уличную драку или приобщиться к сомнительным радостям подворотни. Хотя шахматисты гораздо реже оказываются хулиганами, чем нешахматисты. Но это, вероятно, следствие не только занятости в часы досуга.
Воспитательная роль шахмат шире и многообразней. Недаром в средние века почти непременной частью воспитания молодого рыцаря была «золотая игра». И так же, как всевозможные физические упражнения предназначались для развития его тела, так шахматы имели целью развитие души, характера, воли.
Рыцарей давно нет, но истинные рыцарские качества по-прежнему в цене. Воля — в том числе, а она очень нужна шахматисту, чтобы противостоять противнику. Шахматы развивают ее. Бесспорно, развивают шахматы внимание, учат чувству важности мелочей для целого, помогают владеть собой в трудные минуты. Серьезно можно говорить и о развитии ими аналитических способностей. Недаром так тянуло и тянет к шахматам таланты из двух разных станов — науки и искусства.
У шахмат, кстати, есть одна великолепная черта, которой нет, как правило, ни у науки, ни у искусства. Здесь гораздо легче выяснить, кто из двух претендентов на первое место сильнее. В искусстве для этого должны поработать критики; общественное мнение о писательской «иерархии», о том, кто из художников гениален, кто талантлив, а кто ни то ни другое, складывается долгие годы. И тем не менее всегда возможен пересмотр представления, возникшего у одного поколения, поколением следующим. Вспомните, что в начале XVIII века в Англии временно почти угас интерес к Шекспиру. А гениальные открытия Лобачевского (мы переходим в область науки) были общепризнаны лишь через десятки лет.
В шахматах дело куда проще. Для решения вопроса требуется всего лишь посадить соперников друг против друга, установив в промежутке шахматы да часы. Конечно, остается проблема разных стилей в игре, проблема настроения, психологической подготовки, но реальную сравнительную силу так вполне можно определить.
Каждый шахматист на земле — от начинающего до чемпиона мира — проигрывал партии и знает, что еще будет их проигрывать. Это неплохое средство для лечения самомнения. Каждому шахматисту знакомо ощущение краха плана игры, когда противник находит в твоей системе атаки уязвимое место. Это, например, хороший способ воспитать в себе уважение к чужому мнению, обрести широкий взгляд на мир, избежать переоценки собственных умственных способностей — он лечит от эгоцентризма. И наконец, еще доминиканский монах Ингольд в XV веке называл шахматы средством от лени.
Я знаю, дорогой читатель, тебе сейчас хочется во весь голос запротестовать. Ты, верно, знаком с самовлюбленными шахматистами, с шахматистами тщеславными и безвольными, шахматистами ограниченными и ленивыми. Ну что же. Нет лекарств, которые помогают всем болезням. Лучший учитель — настоящий жизненный опыт, оригинал той модели, о которой мы с вами говорим. Но и он ведь не всем помогает.
Шахматы способствуют тому, чтобы у учителя — опыта — неудач было поменьше. В этом согласны между собой крупнейшие педагоги мира. Модель жизненной борьбы служит жизни.
Сейчас мы с вами обратимся к таким моделям, о пользе которых свидетельствуют уже не только доминиканские монахи, писатели и педагоги. Слово будет предоставлено физикам и химикам, астрономам и биологам, психологам и экономистам. Люди всех областей науки играют в шахматы. И, как мне кажется, они простят, что в начало книги вырвалась глава об этой модели. Тем более что она, глава, как я уже говорил, послужила сама моделью более серьезных и более фундаментальных, что ли, разделов книги.
Слава аллегории!
В принципе моделью может быть чуть ли не все на свете — от человека до Галактики, от манекена до колонки цифр. Но слово «может» само по себе говорит только об одной стороне дела. Не все, что может быть моделью, оказывается ею на самом деле. Неудачный, непохожий портрет — уже не портрет человека, с которого он как будто сделан. По портрету нельзя судить о внешности оригинала. Ну, а если во всей его внешности нас интересуют только характерные очертания уха и есть уверенность, что они переданы правильно? Портрет от этого вернее не станет.