Роман Подольный – По образу и подобию (страница 3)
Возможно, что кому-нибудь такое объяснение показалось вульгарным или даже притянутым за уши. Но так же объясняло изменение шахматных правил немалое количество философов, историков, писателей. Вот что говорит в пьесе Бертольда Брехта «Жизнь Галилея» главный ее герой: «Наши корабли заплывают далеко-далеко, наши планеты и звезды движутся в огромном пространстве, даже в шахматах теперь ладьи могут двигаться через все поле».
Увы, кто-то, или Брехт, или Галилей, здесь ошибается — ладьи и раньше были дальнобойными, изменения коснулись только ферзей и слонов. Но даже ошибка здесь многозначительна: неважно, какие именно фигуры развернулись на всю доску, важно, что изменилась манера игры, ее размах. Фигуры — условность, их расположение и ходы тоже не более чем условность, но через эти условности прорываются реальные законы борьбы, законы психологии.
Каждая игра представляет собой отражение каких-то процессов, имеющих место в реальной жизни. Не случайно кибернетики среди большого разнообразия машин (а точнее, программ для них) создают и такие, которые способны играть в очко и подкидного дурака, в преферанс и в шахматы. При игре в очко решает случайный подбор карт, умение (хотя бы умение вовремя остановиться при наборе карт) играет очень небольшую роль. Подкидной дурак, покер, преферанс — здесь важны и случайность (подбор карт), и закономерность (сила, ловкость игроков). В шахматах элементы случайности принимают форму промаха, «зевка», сила игроков имеет главное и решающее значение. Это модель борьбы противников, равных по силе, но не по способности управлять этой силой.
Менялся, усложнялся характер борьбы в мире, развивались и усложнялись и шахматы. История с усилением ферзя — лишь один пример такого подлаживания модели под оригинал.
Можно заметить, что с XVI века прошло много времени, массу изменений претерпело общество, а шахматные правила после «шахматной революции» эпохи великих открытий особых изменений не претерпели. Если не считать, что королю, например, прибавили защитительных возможностей, лишив взамен части его прежней боевой силы, что он получил право на рокировку, право загородиться пешками и ладьей. Но зато теперь проход короля через всю доску на крайнюю горизонталь партнера ничего не дает его престижу. Раньше за такой марш добавлялась пешка. Теперь в шахматах строго соблюдается древний материалистический закон грека Эмпедокла, слыхом не слыхавшего о шахматах: «Ничто не может возникнуть из ничего». При желании в этом можно увидеть крах «чудотворности» королевской власти, потерю королями «права на чудо», вроде… древней «способности» английских королей излечивать золотуху.
Но опять повторяю — такие прямые исторические аналогии не правомерны. Недаром в пору Великой французской революции не только не были скинуты с доски короли, но даже попытки переименования их не удались. Однако если правила почти не менялись, как можно говорить об отражении в шахматах жизни общества? Если же оригинал меняется, а модель нет — значит, негодная это модель?
Как разрешить такое противоречие?
Позвольте сравнение. Грамматика XVIII и XX веков отличается сравнительно немногим. Это не мешает литераторам нашего времени писать романы совершенно по-другому.
Искусство отражает жизнь. В качестве искусства шахматы тоже претендуют на отражение жизненной борьбы. Ведь, кроме правил, в шахматах есть еще идеи. И идеи эти проявили поразительную способность к развитию, притом нередко в унисон идеям социального порядка. Параллели между развитием общественных идей, искусства и шахматных идей иногда просто поразительны.
XVIII век. Почетное место среди композиторов Франции занимает Франсуа Андре Даникан, прозванный Филидором, — создатель любимых народом комических опер. Но место Филидора среди шахматистов несравненно почетнее. Там, в музыке, он один из десятка очень талантливых людей, вынужденных все же смотреть снизу вверх на Моцарта и Гайдна. В шахматах он родоначальник нового способа игры, новой системы идей. А главное — эта система выглядит на редкость на своем месте в середине и конце XVIII века, в эпоху штурма народом власти короля и дворянства. Социальное развитие Европы, а затем революция подняли значение третьего сословия. То же сделал Филидор для пешек. И неожиданно оказалось, что пешки умеют «кусаться», что их построение определяет ход партии, что перевес на пешку может решить результат встречи. Это было больше, чем изменение правил, — это было переоценкой всего шахматного материала и хода самой игры.
К мысли о символической роли пешек через полтораста лет вернулся Карел Чапек. В его пьесе «Мать» два брата — революционер и реакционер — по-разному решают завещанный им отцом этюд (в пьесе его называют задачей). Революционер говорит: «Отец был кавалеристом, а мое сердце на стороне пехотинцев. Пешки всегда идут вперед… Пешки всего мира, объединяйтесь!» Однако мало ли чему можно придать символический характер! И все же шутливость этой главы относительна. Вспомните, что шахматы возникли, судя по легендам, как модель войны. Задумайтесь над тем, что не случайны зигзагообразные ходы коней, повторяющие фланговые удары конницы, демонстрирующие ее возможность прорваться, проскочить сквозь ряды пехоты.
Тамерлану казалась мала земля, чуть ли не из конца в конец истоптанная его победоносными армиями. Мала показалась ему и шахматная доска — он заменил 64 клетки ее на 110, ввел новые фигуры. Это были его собственные шахматы, достойные, по его мнению, владыки полумира. Но не изменение правил игры вернее всего отражает дух времени. Ведь не замена пергамента бумагой составляет главное различие между писателями древнего Рима и современными. Если же говорить о шахматах именно как о модели войны, то победоносным пешкам Филидора, пожалуй, легче найти параллель в способе воевать, найденном Великой французской революцией. Силу армий Конвента составляла революционная сознательность их солдат.
А вот что, например, увидела поэтесса Вера Инбер в шахматном турнире:
Однако все такие частные уподобления, несмотря на их выразительность, привлекательность, а порою и очевидность, не передают того главного в шахматах, что разрешает их рассматривать как модель жизненной борьбы в целом, а не отдельных форм ее.
В шахматах, как и в жизни, открываются широчайшие возможности для проявления личности человека. В них можно быть мудрецом и авантюристом, хитрецом и художником, играть запутанно и ясно, просто и сложно. Не редко у гроссмейстера, не расположенного ни шутить, ни прибегать к пышным сравнениям, вырывается в комментариях к партии фраза: «Как тонко ведется интрига!»
Знаменита фраза Шекспира: «Мир — театр, люди — актеры». А преемник Шекспира, однорукий гидальго Мигель Сервантес де Сааведра — тот сравнивал мир с шахматной партией.
Гроссмейстер Савелий Григорьевич Тартаковер, которого называли «самым остроумным шахматистом всех времен», говорил о шахматах: «Грандиозное отражение человеческих стремлений, поразительная симфония страстей».
Это определение подходит и для искусства. И — любопытная параллель — как каждая эпоха знает свой господствующий стиль в литературе, так знает она его в шахматах. Историки «золотой игры» говорят, например, о дофилидоровском романтизме, об игре, пестрящей блестящими, но неправильными комбинациями, игре, яркость которой тускнеет под лупой современного точного анализа. Филидор заложил основы позиционной игры — того, что можно назвать в шахматах реализмом, но стиль шахмат оставался романтическим. Понадобился великий систематизатор Стейниц, чтобы шахматная игра обрела строгие законы. А для того чтобы эти законы углублялись, были необходимы атаки на них со стороны верных романтизму шахматистов во главе с Чигориным. Стейницевскую систему по праву сравнивали с натурализмом — той литературной школой, которую во Франции возглавлял Золя.
Романтизм при всем своем блеске не мог сокрушить школу Стейница. На смену ей пришла другая система игры. Ее создала большая группа мастеров во главе с Алехиным, Боголюбовым, Рети, Нимцовичем. Любопытно, что вначале шахматистам на ум приходили сравнения этих людей с художниками-кубистами. Новое течение окрестили гипермодернизмом. Один из «старых» гроссмейстеров в полушутливом отчаянии писал:
«Планы, никогда не приходившие нам в голову, начала, дающие всей партии болезненный отпечаток, ходы, пренебрегающие всяким свободным развитием фигур, наконец, методы, заключающиеся в бесконечном коварном накоплении скрытых давлений».
Все это было верно. Но сравнения с кубизмом «молодые» шахматисты начала XX века не заслуживали. Новое поколение шахматистов просто тоньше своих предшественников понимало игру, глубже проникало в ее психологию, не хотело следовать общим правилам даже в очевидно подходящих для этого, с точки зрения Стейница, позициях. По сути дела, это были реалисты. Они доказали свое право на такое имя блестящими успехами.