Роман Подольный – По образу и подобию (страница 2)

Вот сравнение. Сейчас во многих театрах есть театральные художники-виртуозы. Зрители начинают порой аплодировать, едва занавес успеет подняться — так хороши и натуральны декорации. В театре «Глобус», где ставили пьесы Шекспира, ничего подобного и быть не могло. Там аплодировали только после спектакля, да еще иногда во время действия. Вместо декорации стоял столбик с дощечкой; на дощечке было написано: «Лес», «Замок» и т. п. И все. Я даже сомневаюсь, можно ли это назвать «моделью леса». Скорее, символом. Но ведь актеры-то вели себя рядом, скажем, со столбиком «Лес», как в настоящем лесу! И зритель, не избалованный декорациями зритель того времени, тоже соглашался с тем, что здесь лес.

А французский король Людовик XIV приказывал иногда давать представления на фоне специально врытых в землю деревьев.

Так вот, выходит, что и при королевском дворе, и в театре «Глобус», и в нынешних театрах были и есть свои модели леса. В одном случае это живые деревья, в другом — деревья, изготовленные из фанеры, в третьем — голая информация, указание считать, что здесь лес. И во всех трех случаях, лучше или хуже, но модель выполняет свое назначение. На основе слова «лес» можно создавать модели, декорации с большим или меньшим приближением к подлиннику. Будь «Глобус» побогаче, Шекспир, наверное, тоже не удовлетворился бы столбиками да дощечками. А ученые, когда нужно и можно, заменяют свои математические модели иными. Как, по каким законам они это делают, вы прочтете дальше, в главе «Слава аллегории!». Здесь же я хотел показать на примере самую возможность и естественность таких превращений.

Ну, еще две философские характеристики понятия «модель» и процесса моделирования.

«Моделирование — важная и исключительно широкая форма опосредования, при которой с данным объектом теоретически или практически оперируют через посредство промежуточного звена — модели» (И. Б. Новик).

«…в качестве модели объекта служит любой другой имитирующий его объект, служащий своего рода заместителем его в процессе исследования» (А. И. Зиновьев и И. И. Ревзин).

В общем, как видите, существеннейшим свойством модели называют ее способность заменять в том или ином отношении свой прототип. Ее можно изучать или изменять, вместо того чтобы проделывать это с ним. Надо отметить еще два свойства, которыми обладает любая модель, какое бы из определений мы ни взяли за основу. Модель всегда есть уподобление одного (того, что служит моделью) другому; модель всегда уподобление приближенное, упрощенное, отказывающееся повторять детали, которые в данном случае представляются ее создателям второстепенными. Собственно, всякая физическая теория, всякое физическое понятие, по существу, является приближенным — так считает академик В. А. Фок. Он отмечает, что уравнения теоретической физики «никогда не бывают, да и не могут быть абсолютно точными… При выводе их всегда пренебрегают теми или иными второстепенными фактами». И именно такое пренебрежение и делает модели удобнейшим инструментом познания мира.

Преимущества модели перед простым описанием можно продемонстрировать еще на одном шахматном примере. Длинный и подробный рассказ о ходе шахматной партии оказывается не в состоянии заменить листок с записью ходов. В частности, потому, что в листке легко найти допущенные ошибки, а в рассказе — не всегда. Если вы читали замечательную книгу Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», то помните, наверное, имеющееся там описание шахматной партии, разыгранной в огромном зале живыми фигурами. Описание, казалось бы, подробное. Но когда эту партию пробовал восстановить гроссмейстер Юрий Авербах, то он обнаружил не только неполноту рассказа, но нашел в нем и явные ошибки. С такими же странными недочетами он столкнулся и при анализе поэмы польского классика Кохановского «Шахматы». В центре поэмы — партия, а автор путает при описании позиции коня и слона!

Вот в таком же соотношении, как рассказ о партии и запись ее, находятся общее предположение и конкретная модель.

Однако за всеми этими примерами пришлось отвлечься вот от какой вещи. Надо уяснить, зачем нужно то широкое представление о модели, о котором говорит сейчас большинство ученых, почему им понадобился этот термин там, где, по словам Кэксера, можно обойтись старыми верными словами «гипотеза», «теория» и «закон».

Какая уж новизна, коли выходит, по мнению многих биологов, что модель и гипотеза — одно и то же. Однако советский биолог Н. А. Бернштейн видит во введении широкого понятия о модели по крайней мере два ценных преимущества, двоякую новизну. Во-первых, при описании модели принято пользоваться языком символов, цифр и обозначений — при всех условиях точным и ясным языком. Во-вторых, модель, все равно, осуществлена она в виде материальной структуры или нет, всегда содержит в себе элемент уподобления, упрощенного повторения внутренних связей своего объекта. По этим причинам гипотеза-модель позволяет легче себя проверить. У нее виднее слабые места. Возможность (если не во всех случаях, то в большинстве их) перевести такую модель в материальную тоже облегчает возможность проверки ее верности. Однако разве биологическая наука раньше не создавала упрощений? Разве не было гипотез, которые говорили бы как раз о внутренних закономерностях явлений? Разумеется, были. Только наука здесь в каком-то смысле уподоблялась герою пьесы Мольера «Мещанин во дворянстве». Она говорила прозой, не зная этого.

Но ведь в отличие от мольеровского героя биологи хотят совершенствоваться в употреблении этой «прозы». Значит, им надо знать законы ее использования.

Как видите, определений термина «модель» много. Здесь же, в книге, главным критерием для права одного явления называться моделью другого будет служить сходство в их поведении в определенных условиях. Бегло поглядим, что и в каком отношении может быть тогда, например, моделью человека?

Для исследователя дифтерита — это морская свинка. Она, бесспорно, трехмерная материальная структура и, не менее бесспорно, болеет дифтеритом. Для исследователя глубин, ищущего способ без вреда опускать человека под воду в легкой маске, моделью становится обычно козел. Понижение давления при подъеме с глубины, так называемую декомпрессию, он переносит примерно так же, как человек, и, как и человека, его поражает порой кессонная болезнь.

Для великого Павлова, изучавшего условные рефлексы, моделью человека служила собака. Для французского физиолога Клода Бернара ту же роль играла лягушка. Лайка и Стрелка в космосе тоже были моделями человека.

Но моделью человека является и самый обычный манекен в магазинной витрине. Морскую свинку объединяло с человеком одинаковое отношение к дифтериту. Манекен — модель человека потому, что костюм на нем сидит так же, как на оригинале (если не лучше). Психика обезьяны часто служит моделью психики человека — есть законы, общие для работы мозга всех приматов.

Модель человека и электронно-вычислительная машина. Есть законы, общие и для нее и для нас. Недаром один большой научный труд получил название «Мозг как вычислительная машина». Только не надо слова «модель человека» понимать в том самом первоначальном смысле, по которому право на имя модели грузовика имеет только грузовичок игрушечных размеров. Машины, как и морские свинки, уподобляются человеку лишь в немногих и строго определенных отношениях. (Но о том, как устанавливаются законы такого уподобления, опять-таки чуть дальше.) Список можно продолжить. Но сейчас лучше обойтись без этого.

Вот дальше вы познакомитесь еще с несколькими моделями человека. Теперь же нам важно было договориться о терминах и принципах изложения.

Собственно, уже можно было бы начать рассказывать об основах метода моделирования и его роли в современной науке, а затем перейти к любопытнейшим из тех моделей, которыми располагают разные научные области. Так я и сделаю, но только после еще одного отступления. Пусть это отступление послужит своего рода шутливой моделью последующих глав и всей книги в целом, упрощенным уподоблением ей.

«Тайны битв с судьбой коварной»

Не попробовать ли взглянуть на шахматы как на некую модель общества, жизненной борьбы?

Эту идею никак не назовешь новой — уже в средние века она была банальностью. Разве что термина «модель» не употребляли в ту пору. И доминиканский монах Якобус де Цессолес морализировал в 1275 году:

«Не подобает королеве подобно пешке ходить по всей доске, ее женская слабость и скромность повелевают ей держаться вблизи короля, избегая сражений». Право, странное поучение. Но оно странно только применительно к современному лихому ферзю, сильнейшей фигуре шахмат. В XIII веке дело обстояло иначе. Сильнее всех была тогда ладья. А ферзь ходил так же, как король, во все стороны, но только на одну клетку (впрочем, иногда ему, ферзю, давали еще меньше свободы: даже на одну клетку он мог ходить лишь вкось). Современную свободу действий он получил на четверть тысячелетия позже, в XVI веке. И одновременно с ферзем удлинил свои шаги слон, до того разивший лишь третью клетку от себя. Случайными ли были эти изменения? Поражает, как точно они совпали по времени с увеличением размаха человеческой деятельности вообще. Эту реформу подготовили не члены какой-нибудь шахматной комиссии, а Колумб и да Гама, Америго Веспуччи и Джон Кабот, мореплаватели, покинувшие берега, отказавшиеся от каботажного плавания. Где уж тут было усидеть на месте, остаться в прежних рамках деятельности и шахматным ферзям! Конечно, прямые аналогии средневекового типа надо отбросить. Новая мощь ферзя-королевы («дамы» на западе Европы) вовсе не символизировала ни освобождения женщины из-под власти мужчины, ни усиления в государствах роли премьер-министра в ущерб власти короля. Напрасно оправдывал превращение ферзя-королевы еще один доминиканский монах: «Неволя королевы более подходит к обычаям Востока и нравам его жизни, чем к свободе француженки, потому королеве Запада должна приличествовать полная свобода передвижения, дающая ей высказываться больше всех и с большей силой». Монах зря подводил тут столь конкретную «идеологическую» базу. Это было отражением в шахматах общих тенденций эпохи, динамизма исторических событий.