Роман Подольный – По образу и подобию (страница 39)
И в то же время именно эти списки «добра и зла» и просто добра, то есть имущества, с одной стороны, придают «Робинзону» достоверность, а с другой — делают его вехой в истории не только литературы, но и… экономики. Роман Дефо, хотел того автор или нет, есть экономическая модель, модель общества. Только модель, упрощенная до предела. Население государства, а то и все человечество, заменяется одним человеком. Место страны (а то и планеты) занимает маленький остров. В модели учтена в какой-то степени история развития производительных сил общества: в руках Робинзона порох и ружья, топоры и веревки.
Хотел ли этого автор? Судя по всему, да. Ведь Даниель Дефо был не только великим писателем, неудачливым купцом, участником разгромленного восстания против короля и журналистом, предложившим проект всеобщего прекращения войн. Он создал и любопытные труды по экономике. Но странная вещь — труды эти не оставили все же большого следа и редко использовались экономистами последующих поколений. А вот Робинзон Крузо стал излюбленным их героем. В том числе не раз упоминается он в произведениях Карла Маркса. Вот один пример из «Капитала»:
«Так как политическая экономия любит робинзонады, представим себе, прежде всего, Робинзона на его острове. Все отношения между Робинзоном и вещами, составляющими его самодельное общество, настолько просты и прозрачны… И все же в них уже заключаются все существенные определения стоимости».
Как видите, и здесь робинзонада рассматривается как модель, упрощающая до «прозрачности» сложнейшие отношения действительности.
Любопытно, что робинзонада конца XIX века — «Таинственный остров» Жюля Верна — на роль экономической модели не годится. Это просто великолепная иллюстрация к знаменитому выражению Бэкона «Знание — сила». И если уж, следуя идее этой книги, попробовать рассмотреть «Таинственный остров» как модель, то это модель отношений между человечеством и природой, а не экономическая модель.
Модели внутри нас
И на семинарах и на лекциях он сидел только за последним столом. Но это все равно не помогало. Даже в огромном актовом зале института. Стоило ему шепотом попросить у соседа тетрадку — и лектор болезненно вздрагивал, привычным движением поднося к уху согнутую ладонь, а студенты лениво поворачивали головы в дальний угол, где виновник напрасно пытался казаться маленьким и незаметным. Вот какой у него был бас! Знатоки, или считавшие себя таковыми, утверждали, что у самого Поля Робсона бас на целую октаву выше, чем у нашего товарища-студента.
Я здесь не судья. Мне известно только, что его останавливали на улице, с ним знакомились в трамвае и автобусе певцы и руководители хоров. Но, увы, он стал просто хорошим специалистом своего дела, и этим делом не было пение. Почему? Не потому, что нашему другу не хотелось пробовать здесь свои силы. Просто у него не было музыкального слуха… Говорят, сейчас научились воспитывать его у будто бы лишенных такого слуха детей. Но ведь то у детей… А он уже не был ребенком.
В основе того, что называют музыкальным слухом, лежит способность уха тонко различать звуки по высоте. Многие ученые считают, что в нашем слухе можно как особую функцию уха выделить специальный звуковысотный слух. Сам термин «музыкальный слух» ученые иногда воспринимают как недостаточно определенный, расплывчатый. И говорят, что звуковысотный слух является основной музыкальной способностью.
Но ученые заглянули глубже. Уже довольно давно было известно, что, когда человек не поет, а лишь думает о какой-то мелодии, его голосовые связки не остаются в покое. Они колеблются, хоть и беззвучно. А главное — колеблются с такой частотой, словно человек неслышно поет эту мелодию.
Это свойство с помощью новейших физических методов можно использовать, чтобы точно узнать, есть ли у человека музыкальный слух. Можно проследить, насколько точно повторяют колебания голосовых связок колебания только что услышанного музыкального звука. Но сейчас ведь мы с вами говорим о другом — о моделировании. Разве не ясно, что здесь человек с помощью голосовых связок моделирует услышанный им звук. Но зачем? Выяснилось, что без интонирования (так называют этот процесс ученые) голосовым аппаратом человек не в состоянии как следует разобраться в звуке.
Голосовые связки не сразу начинают колебаться точно в унисон колебаниям звучащей по радио песни. Они вначале ищут нужную частоту колебаний — примерно так же, как пристреливается пушка к движущейся цели. Перелет, недолет, накрыло… Колебания сначала то чаще, чем у воздействующего звука, то реже, пока не наступит точное совпадение, пока не произойдет полная настройка связок в тон основной высоты звучащей мелодии.
Есть люди, которые не могут даже с небольшой точностью повторить своими голосовыми связками мелодию. И знаете, выяснилось, даже к некоторому удивлению ученых, что эти люди фактически почти не способны различать звуки по частоте. Но ведь любой из нас, даже не обладающий тонким музыкальным слухом, все же способен отличить тенор от баса или сопрано от тенора. Как же это делают «несчастные», неспособные к интонированию звука? Они, как предполагают, не слышат непосредственно высоту звука, а составляют себе суждение о ней по другим свойствам звука, главным образом по тембру — специфической окраске звука, которую придает ему его источник — рояль, гармонь, голос.
Как раз благодаря тембру мы узнаем, на каком именно невидимом нам в данный момент инструменте исполняется музыкальное произведение. Благодаря тембру так разнятся между собой одни и те же ноты, взятые, скажем, голосом, на скрипке и контрабасе. У тембра есть определенная связь с высотой звука, и часто даже для людей музыкальных тембр маскирует настоящую высоту звука. Один и тот же по высоте звук, взятый на скрипке и контрабасе, в первом случае покажется выше.
Для людей же с неразвитым звуковысотным слухом тембр главный, если не единственный, источник сведений о высоте звука. А поскольку связь между тембром и высотой звука сравнительно сложна, то этот источник сведений часто подводит доверяющих ему людей. Вот, например, какие опыты были поставлены психологами Московского государственного университета.
Специальный электрический генератор «изготовлял» два разных звука, каждый из которых был наделен характерным, очень легко определяемым тембром. Один звук представлял собой что-то вроде глухого, тяжелого «у», другой напоминал резкое высокое «и». Высоту этих «у» и «и» можно было менять. И 30 процентов из примерно сотни людей, с которыми ставились опыты, находили, что резкое «и» выше глухого «у» даже тогда, когда дело обстояло наоборот. Им не помогала даже разница в высоте (с противоположным их выводу знаком) на целую октаву. А между тем перед прослушиванием звуков все эти люди вместе с более музыкальными участниками опытов прослушали целую лекцию о тембре. Им объяснили его значение и роль, которую он играет в определении звука, продемонстрировали, как и чем в принципе отличаются друг от друга звуки «у» и «и». И вся эта предварительная работа не помогла людям, у которых обнаружилось отсутствие развитого звуковысотного слуха, так называемая тональная глухота.
Если же удастся наладить процесс интонирования у того, кто не был на него способен, человек оказывается в состоянии различать звуки, вдесятеро более близкие друг к другу, чем те, что он мог различить раньше. Словом, выходит так: хочешь развить слух — развивай голос.
Но похоже, что моделирования человек удостаивает не только музыкальные мелодии, но и все или почти все звуки. Во всяком случае, вот что говорил видный советский ученый П. П. Блонский: «Слушание речи не есть просто только слушание: до известной степени мы как бы говорим вместе с говорящим».
С этой особенностью восприятия речи связаны трудности, иногда возникающие у человека, слушающего речь на как будто знакомом по книгам, но чужом языке. Он давно умеет читать на нем, зазубрил транскрипцию, но настоящей практики в языке не имел, и вот оказывается совершенно беспомощным в разговоре, хотя его, как ни странно, как будто понимают (конечно, часто бывает и наоборот). А дело вот в чем. Слух его собеседника понимает родные звуки, даже искаженные чудовищным акцентом. Но голосовой аппарат человека с сугубо неверным произношением не в состоянии повторить звуки, исходящие из голосового аппарата собеседника — а раз так, бессилен и слух. Имейте в виду, ученые пришли к выводу, что голосовые связки следует рассматривать как часть органа слуха, и часть необходимую.
Вот интересное наблюдение, сделанное на Новой Гвинее прославленным Миклухо-Маклаем, который ведь был не только великим путешественником, географом, этнографом и антропологом, но и замечательным лингвистом:
«Я скоро убедился, что некоторые звуки папуасских языков я решительно не могу воспроизвести. Не только орган речи мешает правильной передаче чужого слова, орган слуха играет при этом более важную роль. Одно и то же чужое слово слышится разными людьми различно, и часто очень различно».
Что же, фактов для подтверждения этого замечания долго искать не надо. Можно вспомнить хотя бы собственное имя Чосен, ставшее на европейских губах Кореей. Однако в чем тут дело? По крайней мере одно из возможных объяснений таково. Миклухо-Маклай прав, говоря, что чуждый звук не только воспроизводится, но и слышится по-разному. Но в последнем виноват все-таки орган речи — правда, уже в качестве своеобразной части органа слуха. Ухо не может точно воспринять звук, который язык и голосовые связки не в состоянии точно воспроизвести.