Роман Подольный – По образу и подобию (страница 29)

Но я чисто эмпирически уразумел, что ничто не заменит человеческого тепла, кроме человеческого тепла. Ничто не заменит человеческого гнева, кроме человеческого гнева. А та область, которой коснулся Лук, вбирает в себя добродушие и желчность, ясность и злобу, доброту и отчужденность, радость и страдание…»

Анатолий Днепров утешил Лиходеева так:

«…Слишком часто сам термин „модель“ принимают за синоним тождества. Если знаменитая „мышь в лабиринте“ подобно живой мыши и обучается находить путь к „салу“, то это вызывает всеобщее восхищение, а игрушку отождествляют с живым существом.

Сейчас, судя по статье Лука, на повестке дня моделирование юмора.

Товарищ Лиходеев может не бояться машины, моделирующей возникновение юмора с той же степенью приближенности, с какой мышь механическая моделирует мышь живую, а что касается классификации юмора — постановка задачи и попытки хотя бы сверхприближенного ее решения необходимы. Леонид Лиходеев скорее сердцем, чем разумом, видит примитивность подхода к сложному явлению. Но примитивность эта во многом вынужденная. Начинать приходится с самого простого».

Мне по роду моей редакционной работы пришлось читать письма, адресованные в редакцию или прямо спорщикам. И редко письма в редакционной почте бывали настолько пылкими, как эти.

Одни читатели горячо благодарили Лиходеева за то, что он вступился за человека, оттесняемого, по крайней мере в воображении кибернетиков, машинами. Другие порицали того же Лиходеева как консерватора. Один из читателей написал, что был истинно счастлив, читая статью Лука, и не мог найти слов для выражения своего мнения о Лиходееве. Однако надо отдать этому читателю должное — даже в пылу спора он не забыл отметить остроумие так не понравившейся ему статьи.

Несколько человек, признавая за А. Н. Луком право на классификацию остроумия, не согласились с самой предложенной им классификацией. Надо сказать, что их предложения содержали немало интересного. Однако преимущество «двенадцати приемов» А. Н. Лука в том, что любую шутку, анекдот, юмористическое стихотворение нетрудно «зачислить» по одному из них или сразу по двум или трем пунктам — возможны и такие «разносторонние» остроты.

Ну, а кто же прав в этом споре? Кого надо вознести, а кого пригвоздить к позорному столбу в качестве: а) прожектера или б) ретрограда?

По-моему, приговор просто нельзя вынести. Противоречия между ученым и писателем здесь как раз пример тех противоречий и противоположностей, в борьбе которых идет всякое развитие.

Нельзя не вспомнить старую истину: история повторяется. В XVIII и XIX веках уже были люди, видевшие в открытиях науки угрозу для искусства. В произведениях немецкого писателя-фантаста Эрнста Теодора Амадея Гофмана действуют в числе прочих злые волшебники с именами, взятыми отнюдь не из религиозного лексикона. Одного из них зовут Левенгук, другого — Спалланцани. Оба имени, наверное, знакомы вам. Хотя бы по чудесной книге Поля де Крюи «Охотники за микробами».

За что же двое знаменитых ученых, из которых по крайней мере один заслуживает звания «великого», попали в такую немилость у Гофмана? Да за то, что они разглядывали природу в микроскоп. Гофман же считал, что надо радоваться жизни и природе, а не исследовать их.

Но это сравнение явно не в пользу Лиходеева! Однако, как известно, сравнение не доказательство. Но ведь почти вся эта книга, по существу, о сравнении, выступающем в качестве доказательства! Что же, придется выразиться осторожней: это сравнение не выдерживает требования подобия. То, что верно для биологии, может быть неверно для литературоведения. Хотя, с другой стороны, давным-давно существует метрика — наука о стихосложении, изучающая ритмы и размеры, и ни один из поэтов не рассматривает ее существование как посягательство на поэзию.

Да и само литературоведение давно признано полноправной наукой.

Можно опять-таки возразить, что знание метрики не помогает сочинять хорошие, настоящие стихи, и знание законов остроумия не поможет острить. Косвенно с этим соглашается даже Лук, отмечая, что никто не учит остроумию. Но правильно ли соглашается? Ведь Литинститут у нас в стране существует именно для того, чтобы помогать воспитанию писателей. Там читают лекции и ведут семинары, на которых говорят и о метрике. Если метрика не помогает поэту, то зачем же он изучает ее?

Правда, Пушкин Литинститута не кончал, но в Лицее он познакомился с метрикой и «пробовал перо» на уроках. Есть великие поэты-самоучки — лучший пример Шекспир! Но ведь есть и ученые-самоучки, и насколько же труднее доставалось им знание!

Что же касается юмора, кто не замечал, что в остроумной компании и сам он становится остроумнее, чем всегда. Я знаю человека, который упрямо конструирует все новые и новые шутки, построенные на каламбурах. Он производит слово «прощелыга» от слова «прощаться», в ответ на обращение «мэтр» сообщает, что он «миллимэтр» и т. д. Поскольку это часто приходится к месту, шутки воспринимаются как удачные. После знакомства с ним на полгода и мной завладела эта мания. (То же происходит со всеми его друзьями — по крайней мере первые месяцы.)

Юмор заразен — это известно, сочетание слов «заразительный смех» стало уже трафаретным.

В общем мне кажется, что по крайней мере часть секретов смешного можно и раскрыть и использовать. Правда, тут подстерегает другая опасность — во всяком случае, по мнению советского фантаста А. Р. Беляева. Один из его героев говорит о себе: «Я до конца понял секрет смешного, и смешного больше не существует для меня. Для меня нет больше юмора, шуток, острот. Есть только категории, группы, формулы смешного. Я анализировал, машинизировал живой смех, и тем самым я убил живой смех… А что такое жизнь без шутки, без смеха? Я ограбил самого себя…»

Лук, как вы видели, по существу, парирует это положение доводом о том, что знание состава пищи не мешает чувствовать ее вкус.

Но, впрочем, хватит споров о возможности моделирования юмора. Спрашивается, зачем нужно такое моделирование. Ведь если для человека смех явно полезен, то для машины…

В рождении остроты ученые видят своего рода элементарный творческий акт, мгновенное сопоставление того, что раньше не сопоставлялось. Творческий акт, сравнимый по характеру с тем, что заставил Архимеда выпрыгнуть из ванны. (Во избежание ошибки: элементарность здесь отнюдь не означает простоты — разве просты атомы и элементарные частицы?)

Какие-то законы должны быть общими для всех творческих актов, независимо от их масштаба и исторического значения. Лук и надеется, что процесс рождения остроты послужит моделью появления открытия или изобретения.

Очень интересна вот еще какая деталь. Чувство юмора считается очень ценным качеством. Мало того, каждый находит у себя это качество. Впрочем, предоставлю слово американскому юмористу Стивену Ликоку:

«…Единственное, на чем я позволю себе настаивать, — это то, что я обладаю не меньшим чувством юмора, чем другие люди. Впрочем, как это ни странно, я еще не встречал человека, который не думал бы о себе того же. Каждый признает, когда этого нельзя избежать, что у него плохое зрение или что он не умеет плавать и плохо стреляет из ружья. Но избави вас бог усомниться в наличии у кого-нибудь из ваших знакомых чувства юмора — вы нанесете этому человеку смертельное оскорбление.

— Что вы, — сказал мне на днях один мой приятель. — Я никогда не хожу в оперу. — И с гордым видом добавил: — У меня совершенно нет слуха.

— Не может быть! — воскликнул я.

— Клянусь вам! Я не в состоянии отличить один мотив от другого… Я не отличаю, когда еще только настраивают скрипки, а когда уже играют сонату.

Его прямо-таки распирало от гордости… И тут я позволил себя вставить, как мне казалось, безобидное замечание:

— С юмором у вас, должно быть, тоже неважно… Ведь тот, кто лишен слуха, как правило, лишен и чувства юмора.

Мой приятель побагровел от гнева.

— …Да если хотите знать, юмора у меня хоть отбавляй! У меня его хватит на двоих таких, как вы».

Простите за длинную цитату, но ваш собственный опыт должен показать, что здесь Ликок не шутит и ничего не прибавляет к реальной сцене.

Так неужели не стоит попробовать промоделировать самое, может быть, человеческое из всех человеческих качеств?

В заключение стоит сказать, что машины, вызывающие смех, уже существуют. Правда, обслуживают они только часть человечества, каких-нибудь несколько десятков миллионов человек, не достигших школьного возраста. Это книжки с картинками, разрезанными пополам. Голова зайца оказывается тут на плечах льва, а поворот половинки страницы заменит ее головой свиньи. — Чем не «механический юмор»?! — справедливо замечает по этому поводу критик Б. Долынин.

Но пока что расстояние от классификации юмора до его моделирования не меньше расстояния от детской книжки с разрезными картинками до эпиграмм Пушкина и Бернса.

Однако кибернетика не оставляет надежду на моделирование творчества. Если эта надежда осуществится, не уйдет от науки и юмор.

Жизненные процессы можно моделировать не только с помощью электрических схем и электронных машин. Сравнение живого с живым, уподобление живого живому — с их помощью были достигнуты главные успехи современных биологии, медицины, психологии. Об этом написано и будет написано многими и много. Здесь же «живым моделям» посвящается всего одна небольшая глава, да и ту придется начать с рассуждения… о куклах.