Роман Подольный – По образу и подобию (страница 28)
Все это, кстати, происходит где-то в 60-х годах… двадцать третьего века.
Отдадим должное фантазии талантливого писателя. Но до чего приятно, что реальность науки оказалась настолько более фантастической!
Чувствовать — нет, но моделировать чувство машина может уже сегодня.
От механической «черепахи» через Олдоса к Эмику. А что дальше, какими будут следующие ступени моделей психики?
Предугадывать трудно. Ясно только, что раньше или позже они должны будут включить в себя модели органов чувств. Слишком многое в наших эмоциях зависит от способа приема впечатлений. Преемники Эмика недолго будут получать их только в виде бумажных лент с дырочками. Ведь даже рядовая электрическая «черепаха» работы кружка «Умелые руки» может принимать световые, а то и звуковые сигналы. А в десятках лабораторий всего мира машины учатся читать и слышать. Одна из самых общих задач кибернетики — научить машину различать между собой всевозможные зрительные и слуховые образы. Когда эта проблема будет разрешена, создастся основа для еще большего приближения модели человека к ее великому и таинственному прототипу. Но и тогда модели будет еще далеко до него. Впереди столько ступенек…
Искусственный смех?
Выходит, робота можно заставить чувствовать — грустить и радоваться, бояться и негодовать. А вот можно ли сделать машину, обладающую чувством юмора? Машину, которая к месту подшутит над собеседником, к месту сострит, поймет чужую шутку?
Еще несколько лет назад всякое упоминание о такой возможности встретило бы отпор даже со стороны самых отчаянных защитников кибернетики и пропагандистов ее возможностей. Правда, летящий в ракете Ийона Тихого, героя Лема, искусственный мозг сверх правил кораблевождения знает массу анекдотов. Но даже в этой космически-комической эпопее машины не в состоянии сами сочинить анекдот.
А между тем для человека чувство юмора чрезвычайно важно, особенно высшее его проявление — умение смеяться над собой.
Один из моих знакомых психологов всерьез утверждает, что человеком стала обезьяна с чувством юмора — только оно могло помочь ей пережить все неприятности на бесконечно долгом пути к венцу природы. Определенный смысл в этом есть, потому что смех — великий громоотвод для неприятностей. И в то же время смех страшен. Недаром говорят, что даже тот, кто уже ничего не боится, все же боится смеха. Сатирик средневековья Аретино чувствовал себя в Италии хозяином в большей степени, чем сам папа римский: ведь и папа и все короли и герцоги слали знавшему свою силу поэту добровольную дань, лишь бы не стать для него мишенью. Перед ним трепетали люди, не страшившиеся ни открытых дуэлей, ни тайных убийц.
Юмор был оружием людей, восстававших против гнета; в разных краях Европы пели на разных языках крестьяне песенку:
И как сказал Евгений Евтушенко:
А теперь им собираются командовать кибернетики! Причем слово «теперь» можно заменить точной датой. Первое упоминание о возможности моделировать остроумие появилось в научной литературе в 1962 году — разумеется, в работе, затрагивавшей проблемы моделирования эмоций.
Это упоминание было, собственно говоря, только эффектной концовкой длинного и к юмору не относящегося рассуждения; может быть, автор даже шутил или делал вид, что шутит. Но слово было сказано. А в науке за словом следует дело.
Но начинать прямо-таки с моделирования юмора было нельзя. Сначала требовалось выяснить, что надо моделировать, что понимается под остроумием, какие сочетания слов (если взять только острословие) вызывают улыбку.
Первая работа, где остроумие подвергалось классификации с точки зрения кибернетиков, была опубликована в 1965 году в журнале «Знание — сила» сотрудником Киевского института кибернетики А. Н. Луком. Разумеется, это была не первая попытка проникнуть в тайны человеческого смеха. Юмор изучали философы и психологи, писатели и литературоведы.
Но то было большей частью изучение, не преследовавшее конкретных практических целей. А. Н. Лук же прямо заявил, что конечным результатом работы по классификации видов остроумия должна быть подготовка к машинному их синтезу. Так классификация человеческих чувств, описанная в предыдущей главе, подготовила возможность моделирования эмоций.
Сам Лук взял на себя классификацию остроумия по форме, попытался выяснить, какие именно обороты речи, словесные конструкции вызывают у человека смех.
Он выделил двенадцать основных приемов, с помощью которых в речи и литературе достигается комический эффект. Вот названия некоторых из этих приемов: ложное противопоставление, доведение до абсурда, намек…
А определения приемам даются примерно такие:
«4. Смешение стилей.
Выражение „пища богов“ (образная похвала вкусной еде) несколько высокопарно, принадлежит, так сказать, к „высокому стилю“. Слово „харч“ — просторечие. Поэтому сочетание слов „харч богов“ (в „Золотом теленке“ И. Ильфа и Е. Петрова) неожиданно и смешно. Перед нами смешение речевых стилей. Одна из разновидностей этого приема — несоответствие стиля речи ее содержанию, обстановке, в которой она произносится. Еще одна разновидность этого приема — псевдоглубокомыслие, употребление высокопарных выражений, сложных словесных конструкций и грамматических оборотов для выражения тривиальных истин, плоских мыслей, пошловатых сентенций. Непревзойденным образцом такого остроумия служат афоризмы Козьмы Пруткова:
Подобные утверждения имеют нулевую информационную ценность. И уж совсем незачем здесь ссылаться на носителя звучного древнегреческого имени — Лизимаха».
В числе выделенных Луком приемов и ирония, когда смех вызывается противоречием между смыслом высказывания и формой, в которой оно выражено, или обстоятельствами, в которых произносится.
Надо, однако, подчеркнуть, что сам ученый видит во всех этих двенадцати приемах только технику остроумия, если не технологию его. Его классификация намеренно принимает во внимание только форму остроумного высказывания.
Однако, как известно, остроты стареют; есть шутки, которые звучат только в домашнем кругу, в отдельном учреждении, в одной стране, наконец.
Эпиграммы, написанные Пушкиным на его современников, великолепны по форме, и все же мы воспринимаем их менее ярко, чем те, кто знал лично героев этих эпиграмм, питал к ним определенные чувства. Мы же можем приобщаться к этим чувствам лишь через книги.
Острота всегда опирается на чувство, на определенное эмоциональное отношение к объекту остроумия. Шутки рождаются и обидой, и презрением, и ненавистью — иногда личной, но очень часто классовой. Вспомните издевательские народные сказки про жадных царей, распутных попов, глупых помещиков.
Вряд ли фашистам казалась веселой песенка:
Редакция журнала дала слово и оппонентам Лука — писателям Леониду Лиходееву, Анатолию Днепрову.
Фельетонист гневно восстал против попытки «заменить его машиной», хотя бы в самом отдаленном будущем.
Разрешите привести несколько цитат:
«…Трудно выразить восторг, с которым я узнал, что возникла идея взвалить на могучие плечи машин один из самых неприятных и тяжелых видов человеческого труда — юмор и сатиру. Давно пора!
Уже давно заменили комбайном обушок. Уже никто даже не представляет себе, как это люди писали простым гусиным пером. Уже почти что покорили природу, а также заменили троллейбусных кондукторов копилками!
И только юмор и сатиру приходится до сих пор тачать старинными сапожными инструментами…
В мрачной мастерской юмориста-сатирика на двенадцати гвоздях висит всего двенадцать инструментов, и делай с ними что хочешь.
…Полезна ли работа Лука? Несомненно. Я думаю, она очень полезна для психологии, кибернетики, биологии.
Что же касается юмора и сатиры — к ним она не имеет никакого касательства. И я совершенно согласен с автором статьи, когда он говорит, что всякая попытка предложить классификацию остроумия может показаться не только претенциозной, но и обреченной на неудачу. Не знаю, как кому, а мне уже показалась.
Не разучимся ли мы понимать шутку, раскрыв природу остроумия до конца? Здесь следует отметить, что Лук, успокаивая нас, проводит весьма доходчивую аналогию между раскрытием природы остроумия и раскрытием состава пищи. Он пишет, что знание состава пищи никому не портит аппетита.
Видите ли, тут некуда деваться. Знаешь состав пищи, не знаешь состава пищи — обедать все равно надо. Никто и не думает перепоручить это занятие машине. Вероятно, для того чтобы насытиться, обедать надо лично самому. Тут никакое знание состава не поможет. Между составом остроумия и составом пищи столько же общего, сколько между железнодорожным составом и составом преступления.
…Моя вера в науку безгранична. Я верю даже в то, во что еще не верят сами ученые. Несомненно уже сегодня, после рабочего дня, когда машины остаются наедине, они рассказывают о людях довольно маслянистые анекдоты. Существует юмор и у животных. Иначе как объяснить выражение „курам на смех“?