Роман Михайлов – Улица Космонавтов (страница 9)

Закрываю глаза. Бегаю по дому отдыха, заглядываю в разные комнатки, в столовую, на кухню. Моя мама работает там официанткой. Это 80-е. Там есть бар, в котором тусуются отдыхающие, а также обслуживающий персонал. К стойке бара подходит улыбающийся молодой мужчина, шутит с барменшей, задерживает взгляды на проходящих мимо женщинах. Мама подходит ко мне и говорит, что это тот самый дядя, про которого она рассказывала. Этот дядя сидел в тюрьме, и у него невозможно выиграть в карты. Дядя — санаторный катала, обчищающий случайных оленей. Спустя несколько месяцев мама приходит домой и говорит, что дядя с кем-то сильно поругался и ему пришлось уехать далеко-далеко. А еще спустя несколько месяцев мама приходит и говорит, что те, с кем дядя поругался, нашли его и убили. И мне его, в общем, не жалко, просто сижу и вспоминаю, как он стоял тогда и улыбался в баре.

Мама приходит однажды и говорит, что один из отсидевших, с кем они там тусуются, научил ее классной белиберде, вот какой:

«Эмпириокритицизм монизма, сочетающий в себе пифагоровы синонимы, с акумерами и ноуменами, как метафизика идентифицирует столько апогетиков, сколько догм квантовой теории чистого разума»

Запоминаю эту штуку сходу и рассказываю Душману, на что он сначала молчит, а затем долго ржет.

— Меня с детства интересовали люди, которые крутят в руках что-нибудь: четки, карточки, палочки. У них такая привычка. Мама работала официанткой в санатории, когда я был маленьким. Приходил к маме, смотрел на людей, бегал по коридорам. Там веселый мужик крутился постоянно в баре, шутил, улыбался всем. У него пальцы как-то необычно шелестели. Смотрел на его пальцы внимательно. Мама сказала, что этого дядю невозможно в карты обыграть. А один раз пришел к маме на работу, а дяди нет. Мама сказала, что он поругался с плохими людьми и теперь скрывается. А потом сказала, что дядю убили. Это был санаторный катала, один из людей времени. Ты играешь?

— Знаю, что нельзя играть с людьми, у которых с собой карты. Они ведь не просто так карты с собой носят.

— Так можно же просто на интерес.

— А у всех интересы разные. Игра на интерес — самая рисковая, самая опасная. Ты катала? Катаешь пассажиров?

— Мы встретились в этом странном городе, случайно. Мне неловко вовлекать тебя, обманывать. Высота. Высота. Высота.

— А что стало с Душманом? Вы ведь больше не общаетесь?

— Не хочу об этом говорить. Я рассказываю то, что было полжизни назад, сейчас все по-другому.

— Ты стал карточным шулером? Каталой? Да?

— Нет. Представь себе, я стал математиком. Правда, сейчас большая часть времени и души уходит на изучение символов, работ по индологии, древних текстов по эстетике. Помнится, мы ехали на электричке с Игорем, тем самым, которому однажды в нашем баре изменили цвет лица, и он говорил: «ты не представляешь всей красоты и сложности ангельских миров.»

Все, кому рассказываю про улицу Космонавтов, спрашивают что-то вроде «а что с ними стало». Спрашивают, общаюсь ли я с цыганями. Нет, не общаюсь. Когда погружаюсь во внутренние колодцы, в сознании все перемешивается: индийские гирлянды, движения по кругу, цыганские комнаты. Этот человек — не первый попутчик, которого встретил в Дели и которому рассказываю про детство.

10. Кладбище. Озеро.

Душман однажды сказал:

— Ты представь себе, что тебя посадили в тюрьму, но не в общую хату, где терки-фишки-полотенце, а в одиночку, и тебе нельзя ни читать, ни писать, просто кровать, стена и наверху окошко с решеткой. И вот, ты должен действовать. Мистику очевидно, что делать в такой обстановке. Он может развиваться, может работать. Его молитвы, его ритуалы, его видение — все это осталось с ним.

Один раз Натус пришел взволнованным. Сразу стал рассказывать о подвигах. Короче, была стрелка у цыганского барона с одним из местных авторитетов. Авторитет пригнал с собой свою братву-спортсменов. А барон кого пригнал? А всех цыганей боевого возраста. С утра их собрали, выдали им цепи, биты, пистолеты, даже ружья, и отвезли на стрелку. Чисто рядом постоять. И Натус тоже дали какой-то ствол. Цыгане — люди веселые и творческие. Когда там рядом появился автобус, они его окружили со стволами и цепями, сказали, молча выходить. Они думали, что это приехали братки-спортсмены. А это оказался обычный рейсовый автобус, с бабульками, которые ехали с огородов. Барон договорился с авторитетом, все отправились по домам. Братки-спортсмены в молчании и сосредоточении, а цыгане — в смехе и песнях. Оружие сдали обратно.

Натус привел меня однажды на цыганское кладбище. Это все то же космонавтское кладбище, только сторона, где цыгане лежат. Он рассказал про одного авторитета. Авторитет Натуса — это далеко не авторитет для нормальных людей и даже для бандитов. Авторитет Натуса вполне может оказаться соплежуем-маньком, играющим на ионике у себя в подвале.

К нам приходили странные люди. Вернее, они приходили к Душману и Кало, но я часто присутствовал при этих чудесных беседах.

— Сегодня, возможно, зайдет Акус.

— Да ты что!

— Да, говорю тебе!

— А кто такой Акус?

Молчание. Цыгане уважительно покивали. Тишина покивала вместе с ними. Пришло осознание, что Акус — это о-о-о-о-о, это тот, о ком лучше не говорить. Подошел вечер и дверь подвала открылась. Зашел большой большой, толстый толстый, с чудо-лицом, глазами, неправильно загнанными в лоб.

— Акус, дорогой, — Душман засуетился, обрадовался, захохотал.

Началась беседа. Акус не отвечал на вопросы Душмана, лишь изредка издавал какие-то звуки, типа звуков Пискуна. Душман хохотал, веселился. Тут же сам Акус!

— Акус, а правда, у тебя с Машиной конфликт был?

Акус снова не ответил, отмахнулся, снова э-э-э-э-э, снова кху-кху, снова языки леса. Я прекрасно осознавал, что лучше в разговор не встревать. Если спрошу, кто такой Машина — заработаю осуждение. Акус подошел к одному цыгану и погладил его по голове. Тот испуганно заулыбался. И вот, Акус встает и, наконец, выдал человеческое:

— Душман, если проблемы — зови.

Акус ушел, и снова наступила тишина. Видимо, он — часть Мифа, видимо, все кроме меня знали о подвигах Акуса, о том, как он ловил по вечерам милицейские вертолеты и относил их в лес, или о том, как его забрали в тюрьму, а все собаки города начали лаять и от лая у милиции лопнули перепонки в ушах. В общем, это был кто-то очень и очень серьезный, о котором, к сожалению, я так ничего не узнал — цыгане отказались рассказывать.

Цыгане объясняли страшные дела. Если садишься за стол с незнакомыми, внимательно отметь внутри себя, где находятся нож и бутылки, чтобы при начале драки это дело сбросить на землю или успеть ударить до того, как сидящий напротив схватит нож. Они говорили, что в один момент случается некий щелчок в пространстве, который указывает на то, что драка начинается, после этого нужно опередить остальных. Видимо, эти знания исходили из опыта и были действительно важны им. Мы это все дело внимательно выслушивали. Душман добавлял «правильно рассказывают, дело важное». Я как-то спросил, а с кем драться-то мы готовимся? Дущман, как знаток цыганской метафизики, ответил, что со зверем. А каким? А разницы никакой нет: внутренний это зверь, или внешний, главное, чтобы он нож не успел схватить. Когда мы сидим за внутренним столом, должны смотреть, где нож, а дальше ждать щелчка в пространстве… Это все скрытый путь, и этот зверь может оказаться тонким аспектом шизофрении, уродливой гримасой бездны или той бабкой, что поет по-волчьему у-у-у-у-у, которая знает о фантазиях и страхах

Было интересно, но пришло определенное понимание, что подобный путь никуда, кроме дурки, тюрьмы или тюремной дурки, не ведет. Я вспомнил, как в 12-летнем возрасте шел с другом по улице.

— Ты читал «Деяния»? — спросил я. — Когда Господь ушел, апостолы не знали, что делать. А затем чудо произошло. «Деяния» — это рассказ об этом.

— Сегодня почитаю.

А здесь открывалась другая реальность. Даже если мыслил символически, это пугало. Эдуардус сказал, что любит людей и зверей всяких, и не станет их бить, даже если они метафизический нож схватят. Друзья психи и я закивали, а цыгане засмеялись над нами.

День за днем нам открывалась цыганская метафизика. Приходил в гости и Пискун, и Гоча.

Пискун отвечал на вопросы писком, а сам ничего не говорил, просто смотрел. Если его спрашивали:

— Ну со ту? (типа, что ты?)

Он отвечал:

— И-и-и-и-и…

Складывалось потрясающее общение. Можно было истолковывать концепции на уровне обнаженных эмоций, используя не слова, а звуки типа и-и-и-и, у-у-у-у, ы-ы-ы-ы.

— Как, колишься?

— Э-э-э, не, отвечаю.

— А братья сказали, что колишься.

— Э-э-э, не, отвечаю, только позавчера…

Правильное свершилось, когда мы пошли на озеро с Эдуардусом и Душманом, и омыли друг другу ноги. Мы просто посмотрели на воду, друг на друга, и осознали, что сделали что-то необъяснимо большое.

11. Мост в Аллахабаде.

Мы стояли на мосте Шастри, соединяющим далекие берега. Зима под ним заполняется множеством палаток, тысячами, десятками тысяч. Люди приходят с планами принять омовение в Сангаме — на месте смешения вод Ганги и Ямуны. Серая и зеленая воды смешиваются, и к ним добавляется вода невидимой реки Сарасвати. Первая драма бытия посвящена пахтанию молочного океана. Девы и асуры занимались пахтаньем молочного океана и планировали разделить нектар бессмертия — амриту. Индуистская мифология имеет ключи, разделение амриты — один из этих ключей. Девы спрятали нектар бессмертия в четырех местах, и в каждом из них пролили по капле. Одно из этих мест — здесь, под мостом.