Роман Михайлов – Улица Космонавтов (страница 10)

— Я уже двенадцатый раз в Индии. Приезжаю сюда каждый год, работаю.

— А ты возвращаешься в места детства? Или уже в Индии больше времени проводишь?

— Возвращаюсь. Но сейчас там все другое. Сейчас в каждом доме нашего городка сидит героиновая хата. Собираются худые люди, варят черный суп, едят его. Без страсти, без ненависти, тихо, вязко. Однажды Эдуардус попал в такую хату. Ширнулся. Был неопределенный передоз. Его прибило к стене с открытым ртом. Когда он вернулся и рассказал, что там было… это был просто ад. Всякое желание бахнуться испарилось. Знаешь, перед тем как ехать сюда, я встретился со странным человеком. Он настоятельно рекомендовал отправиться в Мирзапур. Объяснил, что там нужно сесть около одного храма, что подойдут местные жрецы и пригласят.

Можно я закрою глаза и представлю картину далекого сюра. Жрецы пригласили в тайную комнату, сдернули шторку, а там… город. Ход в другую реальность, в улицы и дома со сложными окнами, в жизнь людей высшего общества — страшных и неожиданных.

Это аристократ, в ярких одеждах, мудрый, строгий.

— Очень мало кто задумывается о глубинных источниках драмы, увы. Увы. Люди превращаются в перекатывающиеся яйца, в инертные массы. О, драма! Десять видов драм, четких схем, способных преобразовывать мир. Но мы рады, что нашли вас. Наконец появился человек, способный поставить на нашей сцене любовную драму, все по школе, по строгим канонам. Сами понимаете, задача трудная, но интересная. И благодарность будет. Возможно, вас удивит. Если постановка будет принята нашими аристократами, вы будете представлены при дворе, сможете общаться с принцессами, наслаждаться их обществом, будете введены в круг консультантов при правительстве.

— А если не справлюсь?

— Сами понимаете, дело серьезное. Если не справитесь, то вас придется раздеть, надеть на вас цепь и провести с позором по улицам города. Жители будут плевать, поливать вас испражнениями. Плохие перспективы, в общем. Лучше справиться. Мы предоставляем вам все условия для работы, замечательных актеров.

Тут появляется Собака и раскрывает все с другой стороны.

— Ты не понимаешь концепции постановки. Тебе будут рукоплескать, весь аристократический совет встанет в слезах, в радости. Ты будешь сиять от счастья на сцене, вместе с актерами. Это была замечательная постановка! И тут тебе объявят, что ты не справился с постановкой, что аристократы признали ее неполной. И для полноты тебя разденут, посадят на цепь, и поведут по улицам. Те зрители, которые только что рукоплескали твоей постановке, будут выливать на тебя испражнения. Это же общество извращенцев. Это они делают спектакль, для единственного зрителя — тебя. Они смотрят, какие чувства в тебе возникают, пробуждают скрытые эмоции.

Сейчас соберутся актеры и я смогу к ним обратиться. Мирзапур, рядом здесь бихарские просторы, а дальше — Бирбхум — земля героев.

— Помните, жил Рамананда Рай. У него были две деваканьи, храмовые танцовщицы, прекрасные девушки. Он покрывал их красивые тела маслами, изысканно украшал их, слушал их песни и смотрел их танцы, не прикасаясь к ним, как к женщинам. Чакра-пуджа с раздачей внутренних украшений. Как же чудесно! Это будут ласковые озера, домики с яркими алтарями, и все это будет жить! Не тупо стоять, а жить! Давайте теперь делать спектакль.

1. Человек сидит в черной ванне и кушает черный суп. Это хозяин нарко-притона.

2. У него проступали на лбу даже внутренние соки, а прыщи казались жидкими, плавающими вниз-вверх.

3. Чука стоит у больничного окна, смотрит на холодную жизнь, на обычные детали. Его бытие далеко не разбросано, как у многих. Оно сжато по палатам, по годовым черствым опытам и зноям, по скрипам зубов под одеялом. Небо начинает меняться. А Чука знает небо за окном, знает до деталей, до кишок. Оно меняется так сложно, как не менялось никогда. Чука отбегает от окна, прячется под одеялом. А небесные облака принимают женские формы, собирают рассыпанные символы и знаки в себе, приближаются к больничному окно и… а-а-а-а-а-а… врываются в палату. Дальше — страшная эротика, без глянцевых украшений, все на гране обнаженных нервов.

4. Дождь падает на больницу не так, как на другие места. Он замедляется перед прикосновением, прислушивается. Отчего же он прислушивается? Да оттого, что и к нему прислушиваются белые голуби, души чистые. А, прикоснувшись, течет с близким криком а-а-а-а-а, как и души текут.

Одной ночью проснулся от собственного крика. Крик во сне тяжелый, как в тесте, еле проникающий наружу. Бывает, кричишь там, и вроде громко, а снаружи это — лишь завывания. Одно время вообще забыл, как засыпать. Раньше это проходило легко: как только оказывался в состоянии уюта, как только телу и уму не хотелось совершать движений — сон сам накрывал. А те ночи явили собой настоящие сражения за покой и тишину в теле. «Сон случается, а не достигается»

— твердил себе долго долго, пока не осознавал, что уже три часа ночи, и лучше встать и заняться делом. Обычная проблема нервно больных — не стоит обращать внимания…

Пусть здесь будет тайна. Крик пришел той ночью в странном месте. Будто была комната, а в ней сугроб, прямо снежная улица в комнате, но со скрытой жизнью. И жизнь там, за сугробом, осознается, но не видится. И с этой жизнью осознается его присутствие. Он слышит то, что я говорю, но ему трудно ответить. Но когда я произношу слова с особой искренностью, и плачу от этих слов, он тоже начинает плакать и его голос слышится. Это даже не голос, а легкий вой, немного пугающий, как и каждый звук мертвого в теле человека. Начинаю кричать невесть от чего… наверное, от общего страха. Хочу взглянуть на него, поговорить, пусть даже воем, но этот страх все окутывает, уносит чувства и слова.

Цыгане рассказывали об актах тотальной мастурбации, о том, как они доставали кассеты с порнографическими украшениями, смотрели и радовались. Они нас с Душманом тоже приглашали зайти в гости во время течки прибрежной хаты, но мы смущенно отказывались. О таком даже думать стыдно, а делать то уж тем более. Замечательная метафизика, занимательная метафизика: сидеть в компании 4-5 цыган, смотреть зажеваную и вытертую опытом кассету. Да там уж наверняка на экране и не видно уже ничего, стоны да полоски — жизнь и опыт.

12. Мирзапур. Сон.

Дхваньялока — это свет призвука, наука о тонкой поэзии. Типа Хлебникова, открывшего шипения, жужжания внутри языка, новую кукушку, закономерности между датами начал мировых войн, циклами строительств фабрик. Мы можем угукать, кряхтеть, пищать, и этот писк будет выразительным средством, мы будем задевать чувства, побуждать внутреннего человека к действию.

Шуршание пространства во время приступов, во время погружений во внутренние колодцы, с точки зрения Дхваньялоки. Воздух читает свои стихи, тебе на ухо, страшным шепотом. Расака — содрогающийся от шепота воздуха, он — ценитель поэзии. Воздух делает театр, строго по науке, строго по прописанным законам. Прастанава, амукхи, монологи-диалоги, вводящие зрителя в курс пьесы. Ты лежишь на дне колодца и смотришь, как раздвигают шторы, как выходят на сцену герои в костюмах и масках, как они готовятся к своим ритуалам. Неспешно. Страшно. Они владеют чистой поэзией.

— Этой ночью пришло удивительное. Находился около янтры со строгим треугольником, даже не около, а над янтрой, а не… в самой янтре. Осознание чутко фиксировалось. Это необычно, странно: зафиксировать кусочек осознания с окружающей символикой. Дальше же явилось представление маха-янтры, с укрепленным треугольником, прям выброс на новый уровень Тайны. Этот выброс также фиксировался, но если опишу эту фиксацию, то погружусь в бред. Вот она, тантрическая интуиция, которой нет, трепет через укрепленные треугольники и связи. Все это смешалось с категориями, стрелками, делами, увело и обрадовало.

Легкая зима, уже теплеющая. Я стоял неподалеку от бара, в зимнем солнце, в пробившейся сквозь снег желтой траве.

— Раса — это чувство. Бхава — это чувство. Мне было очень хорошо.

— Я буду следовать круговому изображению, вращаться, кружиться, смотреть на центр с разных сторон. У вас, людей западного образования и восприятия, принято делать изложение либо линейным, либо спонтанно разбросанным, со своими введениями, кульминациями, контролем за эмоциями. У нас же делаются живые круги. Метафора: маюрананда раса ньяя «закон павлиньего яйца». Как вся красота, все разнообразие павлиньего пера скрыты в желтке павлиньего яйца, так и множественные аспекты абсолюта скрыты. Ты можешь бегать по кругу, взбалтывать желток павлиньего яйца, год за годом, пока не найдешь тишину.

— Ты поедешь в Бенгалию?

— Нет. Не хочу туда возвращаться. Бенгалия — сложная схема, сложная жизнь, которую без языка, без особой интуиции, без танца внутри, не понять. Говорят, что холера была в Бенгалии всегда, жила себе смирно, по-своему, губила кого надо, кого не надо — не губила… пока англичане не вынесли ее оттуда. «Вырваться из Бенгалии» — это метафора. То же произошло с бенгальским вайшнавизмом, бенгальским тантризмом. Явление, вынесенное оттуда, начинает жить своей дикой жизнью, летает и болтает на бенгали, никто его не понимает, все интерпретируют по-своему, строят корабли и причалы. Многие индийцы с севера просто боятся Бенгалии, считают ее вместилищем кала джаду (черного волшебства). В Бенгалии (шактистском штате походу) самый низкий процент рождающихся девочек по Индии — их просто убивают до рождения. В Бенгалии даже трава растет по-другому, по-зеленому, там и сны во время Наваратри другие снятся, там облака в форме женщин летают по небу, там даже буддизм с сахаджией смешан. Как же там все запутано! О-о-о! Сахаджии приводят аргументы в сторону вамачаровских практик Чайтаньи. Указвается, что он практиковал сахаджа-садхану вместе с Сатхи, дочерью Сарвабхаумы. Подобное относится и ко всем большим деятелям тогдашнего бенгальского вайшнавизма. Ссыки на Чайтанья-чаритамриту (Мадхья-лила) и Ванга-сахатья-паричая о тантрических практиках великих вайшнавов?