Роман Михайлов – Улица Космонавтов (страница 8)
В этой жизни я дорос до 15 годов и понял, что в школе меня вообще ничего кроме математики не интересует, стал учиться в целом не очень хорошо. Еще я стал играть в шахматы, и достаточно быстро стал кандидатом в мастера. И еще понял, что религия, мистицизм, математика и шахматы — это вообще все, что меня интересует в жизни. В школе я с трудом и внутренней скукой досиживал уроки и бежал к своим друзьям, слушать о странном и волшебном.
Душман сказал, что мне нужно заняться телом, а то я совсем дохлый. Он начал меня тренировать в подвале. Он тренировал еще нескольких пацанов, гирями и штангами, объяснял, как что поднимать, как бить по груше.
Душман начинал обучение над теми, кто к нему приходил, с определенной эстетики. Это касалось одежды, походки, даже музыкальных вкусов. Он так чутко и эмоционально объяснял, какая фигура красива, а какая нет, что это гладко входило в восприятие и никакого сопротивления не встречало. Например. Надо носить широкую одежду, в которой удобно двигаться, чтобы в случае драки она не стесняла движений. Нельзя носить шорты — в этом он и цыгане были достаточно категоричны, ибо для мужчины показывать ноги окружающим — позор. Купаться можно в таких боксерских штанах по колено, но ни в коем случае не в плавках. Но главное! Он объяснял, что сила заключается в тех умениях и пониманиях, которых ни у кого вокруг больше нет. Он обсмеивал понятия «гармоничное развитие», «идеальная фигура», объяснял, что если у человека идеальная фигура, как у качков в телевизоре, с ним можно справиться за несколько секунд, уничтожив нестандартным ударом, который порвет связки. А если у тебя всесторонне развитие, это означает, что у тебя мозг во все стороны распухает, и ты перестаешь понимать даже простейшее. Дело даже не в том, насколько адекватно было его восприятие, а в том, как он это подавал.
Он учил странным вещам, но я следовал наставлениям. Я смотрел часами неподвижно на какие-то штуки, до них не дотрагиваясь, катал по себе тяжелые кубы, набитые свинцом, колотил по груше. Вот некоторые из его наставлений:
— Не брать в руки гантели. Гантели сделаны для недоразвитых, для тех, у кого фигура вытянутая. К такому можно подойти и сбоку под ребро — гантели ему не помогут.
— Надо сделать большой тяжелый куб и катать по себе. Так разовьется тайная сила.
— Иногда ходить по дому совершенно голым, при включенном во всех комнатах свете.
— Записать в плеер женский вопль, ходить и слушать.
— Принести кусок рельсы и выжимать его от груди.
Это казалось смешным, но это работало. Все, что он говорил, говорил не просто так, доставал откуда-то из глубины. А однажды он сказал:
— Ну вот, а теперь тебе надо определиться в жизни. Займись картами. Понимаешь, интересоваться можно много чем, а серьезно заниматься лишь одним. И твои пальцы — они особенные, они очень гибкие, твои успехи в математике, да и людей ты чувствуешь хорошо. Ты будешь большим игроком, самым лучшим.
Душману нужно было на что-то жить. Ему полагалась пенсия по инвалидности. Для определения степени пенсии его пригласили в большой город. Типа чтобы установить, насколько он безумен. Люди в белых халатах наклонились к нему плотно, прям к лицу, да так, что не дыхнуть уже — дыханием волоски на их лице побеспокоишь.
— Скажи, мальчик, чем отличается речка от озера.
Душман был уже далеко не мальчик, шел ему 21-й год. Он подумал и сказал, что озеро замкнутое, а река длинная, впадающая в море. Они сказали:
— Нет, нет, если на воду вот так смотреть…
И врач поднес ладонь к своему лицу. Душман не знал ответа. Правильный ответ был странным: в реке вода течет, а в озере нет. Его спросили, какие мультики он смотрит, и так далее… дали пенсию, ибо посчитали полным идиотом.
Эдуардус также начал меня обучать, но уже другому: пантомиме и танцу. В 80-е он танцевал брейк-данс на улице, умел хорошо и оригинально двигаться. «Карлик, нюхающий цветы», «Генерал, возвращающийся с войны» — все это помню хорошо, детально. Мы танцевали в электричках, на вокзалах. Эдуардус иногда надевал длинный белый плащ. Он брил половину головы налысо, а другую половину не трогал. Зимой он носил шапку летчика. Иногда мы с Душманом и Эдуардусом усаживались где-нибудь в лесу и начинали пляски. Душман смотрел и по-своему, по-звериному хохотал, а мы с Эдуардусом по заказу выдавали пантомимы. «Ну, теперь, покажите Циклопа, как он идет и громит город, пусть он так пищит еще смешно и-и-и-и». Конечно же, у Эдуардуса куда лучше получалось — сказывался многолетний опыт и абсолютно отлетевшее восприятие. Когда он получал задание на пантомиму, он неподвижно смотрел в воздух где-то минуту, затем воплощался и выдавал такое! Казалось, что у него даже нос вылезает круче, чем обычно, что он реально становится Циклопом, имбицилом и-и-и-и.
Это Душман нам объяснил, что мы не под ту музыку танцуем. «Поймите, под бум-бум все могут танцевать, а вы должны уметь танцевать под Высоцкого, Шуфутинского». Тогда то и пришло осознание, что должна существовать карта танца, по которой стоит ступать. Уже позже прояснилось, что это именно мандала. Если во время танца все правильно сделал — открываются скрытые дверь, начинаешь беседовать с драконами и единорогами, с мохнатыми пчелками и муравьишками. Начнется адекватная жизнь. Карта танца — это та же карта подвала, только веселая.
Да какая там школа!? Как можно было всерьез воспринимать школу, когда у меня было два таких удивительных учителя, со столь разным восприятием. И я не разрывался между ними, наоборот, они поразительным образом дополняли друг друга. Безумная эстетика Душмана, его цыганская метафизика, рельсы, сосредоточение, и пантомима Эдурдуса — это же удивительное, важное.
Однажды Душман спросил Эдуардуса:
— Если бы у тебя была большая белая простыня, что бы ты с ней сделал?
Эдуардус посмотрел на Душмана, напрягся внутри и снаружи, пытаясь представить большую белую простыню.
— Я бы… как бы…
Он напрягся еще больше.
— Я бы ее распростал.
И глаза его зажглись светом.
9. Высота.
Душман всю жизнь боялся собак и высоты. Он говорил, что не понимает, почему люди боятся бандитов или покойников. И с бандитом, и с покойником можно договориться, а вот собака или высота могут без разговоров поглотить — им плевать на твое видение. Однажды ночью я привел Душмана на крышу девятиэтажки. Это было самое высокое место в округе, на много километров. Вокруг раскрывались наши темные леса, болота с сопящими призраками. О, какие это были места! В 90-е болота заполнялись утопленными машинами и людьми — плодами пацанских разборок. Там жило много змей, в лесках бегали олени, росла клюква. Рядом с такими местами человек может стать Человеком — чувственным, дышащим, исполненным настоящих тайн.
Эдуардус пришел позже.
— Смотрите, это же точки тайны! Отсюда виден и твой дом, и твой, а дальше — бар, а там — леса. Это же точки, откуда видна наша жизнь.
Душман рассказывал, как однажды к нему пришел его покойный отец, типа поговорить. Ночью. Он стоял за занавеской и разговаривал. Ну и что? Это же папа. Пусть утонул, но все равно же, папой остался.
Мужское трагичнее женского. Мужское рвется, женское живет. Мужское — просто крик о свершении, о метафизике, о ночной разборке, о механизме войны, о чуткой ненависти. Мужское рыдает на крыше, глядя на свою жизнь, на свою беспомощность.
— Аллилуйя, пацаны.
Душман свесил голову в у-у-у-у, в темную пропасть. Захохотал от радости.
— Можете меня оставить на пару часов? Я хочу свыкнуться с высотой, поговорить с ней.
Мы с Эду пошли в бар, слушать музыку, танцевать и смотреть на чужие танцы, оставили нашего друга разговаривать с темной высотой.
Продолжу рассказ о детстве после следующего омовения. Один из символов.
Я вхожу в незнакомую комнату, полную людей в масках. Они перемещаются, переглядываются. Кошки, зайчики, мышки, но не карнавал, а какой-то невнятный ритуал.
— Тут одни животные. Показывают сказки о животных. Есть бытовые сказки, волшебные и сказки о животных. Тут — сказки о животных. Тут сказки о животных.
Мы с Собакой встали на четвереньки и стали облаивать прохожих:
— Гав-гав, почему вас не интересует метафизическая драматургия, теория эстетики Абхинавагупты? У вас пробудятся чувства, когда мы начнем вас кусать за ноги. Вы станете расаками — вкушающими вкусы. Изучайте древнюю эстетику, суки. Гав-гав. Как подойдем к лепрозорию, осторожнее будь. Если кто оттуда выйдет, подползай и кусай за ногу.
Я проснулся и позвонил Вике.
— Случился определенный бред. Да, проблемы с криминалом. Я сейчас в Индии, затем полечу в Америку, очень хочу отдохнуть. Порой сознание, как способность осознавать себя, уходит.
Мы с Викой когда-то планировали перевести с хинди книгу о кашмирских святых, издать ее в России. Я перевел кусочек, а затем… все закрутилось в разуме, как снег, как чистый белый снег. Высота. Высота. Высота.
Железнодорожные мосты, полные людей с сумками, кульками, кричащих и шепчущих. Все в белом-красном, и под солнцем. Женщины с прикрытыми головами, детьми и безразличием. Можно лететь взглядом по этим местам и не останавливаться, везде тепло, везде странно. А можно остановиться и уткнуться глазами в глаза старика в белой одежде и красными зубами. Он промямлит «аре-аре, аре баба», без эмоций, чисто, доступно. Когда наступает ночь, кала ратри, они остаются на тех же местах, укрываясь темными сгустками из воздуха.