Роман Михайлов – Улица Космонавтов (страница 6)

Мы пришли на улицу Космонавтов еще до пробуждения округи. Я вез Душмана на инвалидной коляске, он пел песни, радовался видимому. Душман предупредил:

— Я скажу, что ты — фанатик. Во-первых, так оно и есть, а во-вторых, если не скажу чего-нибудь такого, возникнут вопросы, зачем ты и почему ты. Ладно?

Дверь открыла сестра Чуки. Она внимательно посмотрела на нас.

— Это фанатик, — уверенно сказал Душман, кивая в мою сторону. — Хороший, просто фанатик. Совсем больной. Наш.

Душман предупредил, что если кто-нибудь из цыган выкинет смешное, типа руки в штаны засунет и начнет там копаться, то надо это дело весело отметить, но не осуждающе, и взамен тоже что-нибудь смешное сделать — не повторять за ним, а типа покудахтать, или глаза закатить. Это лучшая шутка: изобразить имбицила, чтобы все вокруг посмеялись и осознали, что ты — человек веселый и понимающий. Но если Чука начнет подозрительно ходить по кругу, то надо сваливать, так как если на него найдет, то мы все вместе с ним не справимся.

Среди этой жизни был один цыган, который говорил странные слова. Слова вроде звучные, но непонятные. Я спрашивал у Душмана, что означают эти слова, а Душман все подробно объяснял, как будто знал душу этого цыгана.

— Фа! (он часто начинал речь со слова «фа», естественно, это не было укороченным «факом» — таких слов вообще никто там не знал, включая Душмана) Фа! Мочонка!

Я тихо спросил у Душмана, что такое «мочонка». Душман подумал, и ответил неожиданное:

— Мочонка — это дубленка. Он думает, как дубленку на зиму купить.

На улице Космонавтов травы пахли особым волшебством. Может, это были не травы вовсе, а взывающие души местных наркоманов, внутренне хохочущих братьев-соплежуев? На улице Космонатов все располагалось чудным образом: разрушенный завод, кладбище, цыганское поселение, больница, морг, дальше, уже туда.. школа для дебилов. В улицу входило много дорожек, со стремными закоулками и скрытыми жизнями. Там можно было идти поздно вечером, слышать лай собак и редкие крики, доносящиеся из домов, идти чутко, радостно, нюхать запахи и мысли, как вдруг… вбок смотришь, а там… глаза из кустов, худой такой смотрит на тебя кто-то, ты на него смотришь… посмотрели друг на друга, он хочет что-то тебе сказать, а говорить уже не может, вот и раздается из кустов душевно-далекое э-э-э-э-э… Многие жители улицы Космонавтов общались междометиями и звуковыми эмоциями. Типа:

— Ну что ты?

— Кху-кху, э-э-э-э, так… как как… э-э-э-э-э

— Откуда ты?

— Кху-кху э-э-э-э, и-и-и, с Космонавтов.

— Куда ты?

— Э-э-э-э, у-у-у, на Космонавтов.

И говорящие душевно чесались, переминались, смотрели на небо.

Душман говорил, что главная работа над собой случается зимой. Уже дальше — теплая жизнь, дальше Пасха, смотрение на удобства, перспективы, но работа — зимой. Теперь, что такое зима… Балтийская зима — это дождь, серые дни, вода на улицах, вода на сараях, на одеждах, на голове. Иногда вода замерзает и дает возможность набраться сил. Этих сил должно хватить до лета. Зимой хорошо давать обеты, хорошо заботиться о целомудрии, о сохранности мышления от соблазнов, хорошо работать над телом. Зимой хорошо ходить на улицу Космонавтов, смотреть на тамошние взгляды, общаться с цыганами.

Душман объяснял, что мир держится на маргиналах, на хохочущих чесунчиках, на завывающих уродцах, а не на умствующих эрудитах. Душман знал всех безумцев нашего городка. Он мог часами рассказывать о странных людях, о человеке с носом, который искал кошку, бежал за кошкой в подвал, о деталях простого быта, которые после произнесения становились сакрально блестящими. Он очень точно подмечал недостатки людей: и внешние, и внутренние, точно давал клички, безумнее всех хохотал и обладал потрясающей памятью. Если бы не его скверный характер, он стал бы лидером какой-нибудь серьезной секты. К нему тянулись маргиналы. Мог идти какой-нибудь цыган-накроман, плюх к нему на скамейку, а Душман обнимет, скажет по-цыгански, типа: «кай ту джаса… сыракир лопэ», цыган попищит что-нибудь в ответ, типа «э-э-э-э», так по душам они и поговорят. Уйдет цыган, а Душман начнет его историю рассказывать: «уникальный человек, его дед в ванной повесился, а он снял деда и обнюхивать стал, пришли родственники, начали кричать, что же ты делаешь и почему дед синий весь такой, а он э-э-э-э, объяснил родственникам, что так надо, так его душе легче будет, и все родственники тоже обнюхивать деда стали.» Я был счастлив, что снова обрел его.

— Есть человек, беседующий со своими штанами.

К нам на базар завезли дешевые штаны. Их быстро раскупили цыгане. Эти штаны стали считаться дико уважаемыми. Были они либо темно-зелеными, либо бардовыми. Тонкие такие, с дермантиновым ремешком. Надо было эти штаны испытать — потереться о сараи, пропитаться тамошними запахами. Все! Можно беседовать со штанами, задавать вопросы и получать ответы.

Душман добыл себе такие штаны. И я добыл. Мы сели звонить тете Эюле, в штанах, с ремешками, с теплыми взглядами. Я не понимал, откуда Душман выкапывает всех тех, кому потом звонит… всякие тети Эюли, дяди Буни… Разговор по телефону у него перебивался хохотом. Типа, говорит, говорит:

— Тетя Эюля, ах, какая вы хорошая. Ах, как хочется еще встретиться, ах, здоровья вам…

Вижу, смех подступает, боюсь смотреть на него, а то увидит, что я смотрю и все… упадет, трястись от хохота начнет, а тетя Эюля в трубку «але-але, Душман, где же ты, але-але, что случилось». Смех его тряс обычно несколько минут. Обычно люди уже трубки бросали. Перезванивал.

— Простите. Приступ был. Человек я глубоко нездоровый — сами понимаете. Ах, тетя Эюля, какая вы хорошая…

Затем даст мне трубку, скажет «послушай». А там просто слезы женские. Кто это? Да так, одна…

Душман стал знакомиться с разными смешными и странными тетками в округе. Одну из них он называл Боло. Просто она лицом была похожа на актера из боевиков Боло Юнга. Боло не умела ни читать, ни писать. Она просто ходила грузно, переваливалась с боку на бок, так хряк-хряк-хряк, о, смотри, Боло приближается. Поговорит с ней, потрется душой, все на чувствах, все без ума. Есть такие тетки, которые умеют плакать на ходу. Типа идет, переваливается, смотрит на воздух, плачет. Что у нее внутри — никто не знает. Она и расскажет — никто этого не поймет. Сын у нее алкаш, арестант или просто человек с чистыми глазами — не ясно. Сын ее колотит, она от побоев отойдет, устремится по улице, поплачет на ходу. И похихикает на ходу тоже. Бывает, и поплачет и похихикает одновременно. Хихикает, а все глаза в слезах.

— Ты занимаешься картами? — спросил однажды Душман.

— Нет.

— А зря.

— Мне математика нравится. Кажется, что в ней есть волшебство.

— Да, правильно. Математика тебе нужна как раз. Ты позже поймешь. Она тебе поможет в картах.

Это показалось смешным. Я посмотрел на небо над улицей Космонавтов и рассмеялся.

В свою секту я стал ходить реже, потому что общение с Душманом и его миром полностью вытеснило остальное. У Душмана был свой язык, свои понятия о географии, быте, музыке, кино, одежде, да обо всем, у него внутри были напрочь перепутаны понятия «горизонтально, вертикально, диагонально». Он меня научил строить домики из спичек. За это тогда он потребовал построить ему село из двенадцати домов, и еще церквушку с куполом. Построил, да. Это все стояло у него в шкафу, вместе с важными животными и хрустальными фигнюшками. Когда он говорил «горизонтально», «вертикально» или «диагонально», а еще порой и «диаметрально», это просто означало «туда, вдаль». Душман любил вставлять в речи сложные слова, но вставлял их скорее из надсмешки над их сложностью. Типа «альянс», «диагональ», «спонтанно». «Спонтанно» — это типа среднее между «абы как» и «как бы так».

Когда Душман захотел сделать себе стол, он позвал брата — мастера по дереву. Брат пришел и не разобрался, чего же он хочет, привел еще одного мастера с работы. Они молча смотрели чертежи, слушали вдохновленный поток желаний Душмана:

— Я ведь глубоко больной человек, прошу у жизни малого, сделайте мне стол именно такой, именно миллиметр в миллиметр.

Он выстроил схему по своим тайным теориям, за месяц. Сделали ему стол. Этот стол он называл алтарем, положил на него книги и бумаги трепетно, четко.

7. Чука.

Кало жил в самом сердце улицы Космонавтов, в маленьком доме с выбитыми стеклами. Он увидел нас через разбитое окно, аккуратно вылез.

— Кало, Кало, — Душман радостно засуетился.

Кало ничего не ответил, просто еле заметно улыбнулся.

— Вот, это Рома, знакомься. Молодой еще совсем.

Кало посмотрел на меня и ничего не сказал. Позже мы сдружились. Он оказался, и правда, человеком удивительного мышления и чувств.

Кало был из сложной семьи со сложной историей и делами. Его мама и папа отсидели в тюрьме за что-то. Но одним из самых интересных типов всего тамошнего бытия был, безусловно, его брат Чука.

Чука большую часть жизни проводил в разных дурках, а когда выходил, то бытовал в одной квартире с Кало. Чука бывал на свободе не так уж много, именно где-то по месяцу. Это случай неудобных пациентов. Вылечить их никак, в пансионат не пристроить, о них приходится париться, они могут решетку на окне зубами вырвать, на них надо лекарства изводить, они могут врача или медбрата (а то и медсестру) за ногу схватить и не отпускать. Но деваться-то некуда!