Роман Михайлов – Улица Космонавтов (страница 5)

Как-то приехал в свою секту. Собрание отменилось, все разошлись, сидели лишь двое. Один из них почему-то на все собрания приходил в фуфайке, такой рабочей, крепкой… а глаза его были светлыми-светлыми, и еще горящими по-светлому. Он увидел меня, подскочил.

— Брат, как нам всем повезло. Приехала царица с проповедью. Такое раз в сто лет бывает. Поехали сейчас с нами. Там проповедь будет.

Второй тоже подтвердил, что приехала какая-то царица. Захотелось поехать сильно-сильно, неизвестно куда, неизвестно к кому. Решил заехать к маме на работу, а оттуда прямо к царице. Мама тогда работала в больнице, в хирургии, еду больным приносила, заодно и как санитарка, помогала больным. Каждый день кровавые тазы всякие выносила, ужасы смотрела, помогала людям. В общем, я поехал к маме на работу с мыслями о царице… Там несколько остановок на электричке. Осенью. С теми местами, с теми птицами, с тем уютом. За окном электрички все жило, прям запахи те помню: живое, живое, живое. Будто ш-ш-ш-ш, электричка остановится, зайдет новый, сядет, посмотрит, а в нем жизнь настоящая, о которой молиться то и надо… А ярких цветов то нет, все серо-желтое, с серо-желто-белым, с серо-желто-бело-серым, но настоящее, дышащее, вдыхающее, смотрящее на тебя. И царица, и больница, и рвота.

В нашей секте были странные ступеньки, да и не только ступеньки… что там вообще не странного было! Говорение языками полагалось этапом духовного бытия. Это противоречило 13-й главе послания к Коринфянам, но никому собственно не было дела до того, что и чему противоречит. Бабушка по отцу, вступив в секту, захотела во чтобы то ни стало заговорить на языках. А не получалось. Она смешно пищала, стонала, изображала непонятный язык. Там большая часть собрания пищала и шипела. Просто заповедник надежд какой-то…

Какая царица читала проповедь и какую проповедь? Скорее всего, это была царица, возможно даже, бывшая блудница. Возможно, она начинала проповедь так: «какой я была плохой девочкой, по подъездам, по углам, по чувствам легким, не останавливающимся… все изменилось… а сегодня я буду петь… « Птичьи голоса, неизвестные имена на арамейском, запутанные буквы, сложные карты, треугольные штуки, ягодки, розовые ленточки, всякий бред… Царица пела просто, почти неслышно, почти не открывая рта, почти не пела, ее почти вообще не было. Дело не в царице, дело в наших чувствах, которые порой доходили до а-а-а-а-а, срывались, закутывались, снова а-а-а-а-а. Мы были маленькими сектантами, со своими Библиями в ручонках, с фломастерами, чтобы обводить нужные слова.

Там в секте творились полные куски, конечно. В самом начале 90-х была крутая практика. Затем они ее приостановили, подумав, что практика уж слишком радикальна. Но она работала! Совершив дела, садхака восходил на новую ступень — это без сомнений. Практика «чистка». Нужно было выбросить из дома все книги, кроме Библии и книг западных проповедников, типа Ульфа Экмана. Нужно было выбросить все картины, все припончики из секций, весь хрусталь, все фигурки, в общем, много чего. Затем адепты встречались и обсуждали со смехом, как реагировали их домашние на «чистку».

— Ха-ха, у моего папы истерика случилась, когда он узнал, что его библиотека теперь в мусоке. Ха-ха.

— Да ладно, слышали бы вы, как мой муж кричал, когда я золотые часы со стены снимала и в мусоропровод выносила.

Да, мне было 12-13 лет, и я реально влился душой в этот «духовный Израиль». Что там творилось, а-а-а-а! Экстатические круги, говорения языками, прыгания и бегания, и в слезах, и в счастье. Казалось, что это нереально крутое, что сидишь дома, в школе, ничего подобного нет, а приезжаешь вечером в свой «духовный Израиль», и там начинается.

Одно время в секте выступал молодой проповедник, лет двадцати с небольшим. Дико прикольный кекс. Ходил он в белом плаще, часто молитвенно складывал руки, закатывал глаза и что-то шептал себе под нос. Секта у нас была маленькая, человек 50, вернее, сама секта большая, но наш филиал маленький. Каким-то боком центральное руководство не доглядело и этот кекс стал лидером нашего филиала. Он вел всю службу, читал проповедь. Старшие недовольствовали происходящим, обсуждали на обратной дороге, что с этим пора заканчивать, что нужно обращаться в руководство, чтобы кекса сместили. Я был самым маленьким из активных участников секты, все казалось прикольным и непонятным. Вообще не было ясно, чем кекс так всем не нравится. Едем бывало с собрания, а старшие говорят:

— Вот, что сегодня было такое? Это же бред. Откуда он взялся вообще?

А кекс был очень экстатичным. Казалось иногда, что его глаза вот-вот закатятся капитально, он упадет в экстазе с пеной у рта. Речи его были нелепыми, проповеди глупыми. Иногда говорит о чем-то, читает Библию, и как вдруг закричит, начнет скакать на месте, руки вверх поднимать, но не так, как делают западные харизматы (они делают все это умело, привлекательно), а психически. То есть, многим казалось, что кекс просто ту-ту. Едем другой раз назад с собрания. Старшие снова беседуют:

— А откуда он взялся вообще? Ты помнишь? Не? Год назад его не было ведь. Надо с этим что-то делать. Вот посудите. Приходят новые люди и что они видят? Что попали в психбольницу.

Вскоре кекса сместили. Приехал опытный проповедник с разумными речами, с незакатывающимися глазами. Кекс стал сидеть в зале со всеми, скромно. Что-то тогда ушло из этой секты вместе с лидерством кекса. Все стало более рациональным, скучным. Старшие на обратной дороге стали довольно обсуждать политику секты, перспективы. А мне было жаль, что так все случилось. Из секты улетело настоящее безумие, осталось безумие циничное.

Однажды случилось замечательное — я встретил маму Душмана на базаре. Она сказала, что они переехали. Даже не понимаю, как так получилось, что она назвала номер их квартиры, но не называла номер дома и улицу. Я осознал, что не понимаю толком, куда идти, когда уже собрался в гости. За несколько дней я обошел почти все дома нового района, заходя в квартиры с заданным номером. И вот, на Пасху… Мама Душмана открыла двери.

— Легко нас нашел?

— Да.

— Ну, заходи.

Я вошел в комнату, где сидел Душман.

— Христос Воскресе.

— А, Ромочка, я ждал тебя. Сейчас все расскажу.

И он начал рассказывать. Несколько часов чудесного бреда, по которому я так соскучал. Про украденные плавники маленьких рыб, про цыганские разборки.

— А давай каждую Пасху праздновать нашу встречу.

— Да, теперь будет новая жизнь.

Я ему рассказал о своей секте. Он душевно похохотал, обозначил, что думает по этому поводу. Оказалось, что он тоже читает Библию каждый день. Не потому, что в секте, а потому что считает это правильным. Но была одна странность в его чтении. Он, находя отрывки, которые казались ему смешными, заучивал их наизусть, а затем выдавал их в подходящий момент.

Мир Душмана был поваленным на бок. В школу он не ходил, естественно. К нему приходила домой учительница из школы для дебилов. Занимались они, понятное дело, не очень усердно, посему у Душмана не было толком представления о тех вещах, которые проходят в школе. Он жил близким-близким и далеким-далеким, сочетал мечты о больших трагедиях и мифах с детальным знанием географии местных кустов, ступенек лестничной клетки, надписей на скамейках. Днями он плевал в потолок, сам с собой хохотал, прислушивался к воплям и стонам соседей, думал о животных. А по вечерам к нему приходили люди: цыгане, смешные поселенцы из соседних дворов, всякие нелепые тетки. Они внимательно слушали его речи, смеялись над его необычными шутками.

Шутки и рассказы Душмана в этих свернутых компаниях были внимательно бытовыми и строились на том, что он подмечал упускаемые детали человеческих взаимоотношений.

— Она вопит на него — а он кивает. Снова вопит — а он снова кивает. А отвернется — а он так ртом у-у-у, типа рыбу показывает, — Душман покажет смешное лицо, и цыгане начинают со смеху падать, просят снова это пересказывать и такое лицо показывать.

Тогда же, на Пасху, Душман пообещал, что познакомит меня с хорошими людьми и откроет мне много правильного мира. Когда на следующий день я пришел к нему, у него в гостях оказался странный парень. Парень тихо сидел и смотрел в пол.

— Знакомься, Ромочка. Это Комбоз.

Первое же знакомство с «человеком Душмана» меня впечатлило. Душман обозначил, что Комбоз — специалист по коже. Во время нашей беседы Комбоз ничего толком не сказал. Он иногда поглядывал на меня, хихикал, снова тихо опускал глаза, но ничего не говорил. Выглядел он напряженно. Будто вглядывался в пол и переживал происходящие взаимоотношения муравьев.

— Псих? — тихо спросил я Душмана, когда Комбоз ушел.

— Нет, я же сказал, специалист по коже. Психов я тебе еще покажу. С разными людьми я беседую о разном. С Комбозом — о коже, с Кало — о силе, с Лешей — о Библии. Пора тебе начать понимать мир, — сказал Душман и захохотал. — Открою тебе улицу Космонавтов.

6. Уважаемые штаны

Об улице Космонавтов я, естественно, знал. Там жил дядя Алик. Глаза его были светлыми-светлыми, прямо сливающимися с воздухом. Мы иногда встречались с дядей Аликом и общались о жизни. Он жил в заброшенном доме, на грязной кровати, работал на огородах. Он однажды рассказал, что долгое время не знал вкуса помидора. Всегда ценил огурцы, а помидоров опасался. Слишком красные. Подозрительно красные. В целом, улица Космонавтов представлялась загадочным местом. В том, что Душман с ней как-то связан, не показалось странным. Скорее было бы странно, если бы он о ней не заговорил.