Роман Михайлов – Улица Космонавтов (страница 4)

Да, дедушка умер, и все посыпалось. И бред, и страх посыпались. Я откопал у бабушки молитвы-заговоры, решил, что смогу дедушку воскресить. Но внутренней убежденности не хватило.

— А ты знаешь, как дедушку оживить?

Душман не ответил. Тепло посмотрел, затем отвел взгляд. уставился на небо, на птиц.

Я начал шептаться, беседовать с дедушкой. Показалось, что знаю слова, которые способны открывать беседу с ним. Произношу слова, а дальше. могу задавать вопросы, могу получать ответы. Я разговаривал, кивал головой. В результате это переросло в нервный тик. Понималось, что все теперь будет по-другому, все сменится, разольется. Так и вышло. Окна подвала забили досками. Мы разъехались по разным местам городка. Душман переехал куда-то в новый район, а я — к фабрике. Тамошняя шпана поначалу приняла меня довольно жестко. Пару раз поколотили. Они нюхали клей и носили кирзовые сапоги. А вообще, дети там были достаточно интересные — заброшенные какие-то. Один раз я шел из школы.

— Слышь, пацан, топай сюда. Поближе, поближе.

— Ну?

— Ты откуда такой? А кто отец то? Клей сладкий сегодня, приятно стягивает. Будешь?

— Не знаю. Я без отца.

— А петь умеешь? Давай, спой. А то грустно вокруг. Дождь… сам понимаешь. Я спел. Они засмеялись.

— А… Ебнутый. Ну, тогда хорошо. В карты играешь?

— Да.

— А что ставишь?

У меня оказался фантик от иностранной жвачки. Один. Проиграл его. Со временем сошелся с этими новыми людьми. Влился в жизнь и заботы. Пытался рассказывать о старой жизни, о старых делах, мечтах, о Душмане. Это всех веселило. Никто всерьез это не воспринимал, но смеялись над рассказами о карликах в подвале искренне. Ну и сладко.

Там жили двое страдающих эпилепсией. Они оба очень строго смотрели и видом показывали какую-то тайну, типа тайна внутри живет, а выдаваться не собирается. Один из них, Борис, ходил по помойкам. Я с ним подружился. Подошел первый раз.

— Привет, Борис.

— Я не Борис.

И посмотрел он так строго. После этого я его нормально Борисом называл, он откликался, беседовал, смотрел, все как надо походу. Эпилепсия, и правда, в себе тайну носит. Она не терпит шизофренические запахи и настроения. Она и жестче, и мягче. Со вторым больным было дело темное. Смотрел он еще серьезнее и все говорил, что собирается жениться. Взгляд такой тупой, но твердый, типа не удивишь, что хочешь вытворяй, а не удивишь. Очень, очень душевно.

Мы стали жить все вместе: бабушка, мама с отчимом и я. Отчим порой чудил по-страшному. Приходилось даже спать с ножом под подушкой. Сил в теле не было, боялся всего происходящего. Один раз он разбушевался, вернулся с работы с топором и сказал, что предстоит кровавая ночь. Мы с мамой и бабушкой ушли ночевать к одной старушке. Ничего, через неделю прощения у нас у всех просил, говорил, что так нельзя жить, как он живет, все нужно делать по-доброму, чисто. А проходила еще одна неделя — снова фигня какая-нибудь начиналась.

У меня обнаружился сильный невроз. Тело дергалось иногда, прям плясало. На плечах жили нервные тики. Мама отвела меня к невропатологу. Такая опытная женщина, посадила меня напротив себя, посмотрела в голову, стала расспрашивать. Спрашивала про молитву, которую я повторяю, про то, что я шепчу сам себе. То, что я беседую с умершим дедушкой, не хотелось раскрывать. Я просто сказал, что говорю на определенном скрытом языке. Ну да, невроз сильный. Что поделать… лечиться надо. Травки успокоительные. Мама даже нашла массажистку, которая стала приходить к нам домой и делать специальный массаж, чтобы убрать эти неврозы.

В школе было не очень интересно. Все получалось без проблем, особенно математика. Я решал в классе задачи намного быстрее, чем остальные ученики, вообще порой казалось, что могу решить что угодно. Эмоционально математика показалась чуть ли не единственным миром, похожим на мир того волшебства, который был со мной раньше, когда жил с дедушкой и Душманом в старом дворе и играл в карты.

4. Дели. Сон.

Да… Дели изменилось. Там теперь все цивильно, светофоры, таблички с названиями дорог. Всю нищету и коров они согнали в старый город. Девять лет назад, когда впервые приехал в Дели, казались немыслимыми какие-либо изменения, казалось, что может пройти сто лет, а весь этот хаос таким же глубоким и останется. Прошло всего девять лет и вот, фактически другой город.

Из Дели в Аллахабад идет много поездов, штук двадцать. Есть Северо-Восточный экспресс, который идет в Гувахати, есть Шив Ганга экспресс, который идет в Варанаси, а есть и Праяг Радж — идущий лишь до Аллахабада. Приятно выезжать поздно вечером, чтобы утром быть уже на месте. Ночь в поезде, и ты в Аллахабаде.

Мы шли по Варанаси с этим странным человеком.

— Эти интернет-кафе — самые ценные местные героиновые притоны. Ты можешь пойти туда, улыбнуться, тебя отведут на второй этаж, положат на грязную кровать, а дальше эта кровать тебя сожрет. Все твое сознание останется вверху, в малом круге, а тело — разжеванное кроватью, внизу.

Я знаю эти места хорошо. Полиция работает с дилерами, они загребают нового с наркотой, грозят тюрьмой, собирают с него бабло, отпускают.

— Поезд подорожал. О, смотри, смотри, это колдун. У него черные одежды и особые рудракши на шее. Запрыгивай в вагон быстрей, не дай ему к себе прикоснуться.

— Ведь он далеко.

— Он может подбежать, в любой момент.

— Не похоже, чтобы он бегал.

— Они хитры. Притворяются немощными, истерзанными болезнями. Могут в любое мгновение ускориться и оказаться рядом.

Дома. Дома. Дома. Дома на домах, прилепленные сверху друг к другу, воздушные змеи, коровы, запахи благовоний, красные харчи на стенах, слоники со свастиками.

Человек в белых одеждах сидел посреди собак. Три собаки неподвижно лежали около него, а еще три суетливо обнюхивали место.

— Гав-гав, — сказал человек и засмеялся.

— Знакомьтесь. Гражданин переводит работы Абхинавагупты по эстетике. Занимается древнеиндийской теорией эстетики.

— Шизофреник?

Человек подошел к собачьей миске, встал на четвереньки, заглотил лежавший на миске кусок мяса.

— Это в ортодоксии собаки нечисты. Ты можешь сходить в тантрические храмы, посмотреть, как там собаки лежат на алтарях. Собаки с красными мордочками. У меня очень острые зубы, могу себе позволить такую жизнь. Смотри, — он показал свои зубы, зарычал.

— Не бойся, это же Собака — наш человек. Он приехал в Индию лет пятнадцать назад, и сразу же выбросил паспорт в жертвенный костер. Изучал санскрит здесь при универе. Бродил по шмашанам годами и даже лежал в бенгальской дурке. Собака, я правильно излагаю?

— В воздухе есть невидимые сети, невидимые, да, их нельзя увидеть, но можно почувствовать. Здесь много темного. А по ночам эта темнота собирается комками, сгустками, становится вязкой. Даже собаки себя ведут по-другому. Ночь управляет своими стаями, может натравить на того, кто ей неугоден. Ты понаблюдай за местными собаками, как они себя ведут. Они все похожи, даже кажется, что это одна собака, просто видимая в разных местах, они перемещаются от точки к точке, но в этих точках нет еды, они их проходят из-за других нужд. Здесь есть бенгальская старуха, лысая вдова, безумная. Она шатается днями, пристает к иностранцам и предлагает им переспать с ней. Ты можешь пойти. У нее много разных болезней. Останешься живым после траха с ней — наберешься силы. Здесь по ночам насилуют молодых девушек. Под землей есть коморки, куда заманивают прогуливающихся вечером и майтхунят их по полной. Они вопят, а никто не реагирует, полиция тут по ночам не появляется. Есть особые белые психи, которые приходят на ночные шмашаны, чтобы сделать ритуалы. Вот их и ищут ночные разбойники. Нападают, забирают все бабло, благо, у белышей бабла хватает.

Сейчас я приму новое омовение.

5. Пасха.

Дедушка по отцу тоже умер, и его жена, моя бабушка, наполнилась религиозностью. Она стала читать Библию каждый день, ходить в церковь, а помимо того, посещать и всевозможные христианские секты в округе. А сект там было предостаточно. Русское православие в тех местах представлялось тоже этнически замкнутой группировкой, состоящей практически из бабулек-вдов. Пятидесятники, адвентисты, иеговисты, баптисты, …исты. все ходили по домам с проповедями, дарили яркие брошюрки, приглашали посетить свои собрания.

Однажды бабушка по отцу позвонила и сказала, что я должен срочно приехать, что состоится немыслимая встреча, что если не приеду, то она очень расстроится. Приехал. Дома у нее оказалась проповедница одной пятидесятнической секты, женщина средних лет, с хорошо подвешенным языком и блеском в глазах. Часа три она рассказывала о бегствах еврейского народа, чудеса царя Соломона, деяниях апостолов, а в конце заговорила на непонятных языках. Эти языки немного напугали, но заинтересовали. А они и не могли не заинтересовать. Тебе двенадцать лет, ты живешь и ищешь. Приезжаешь, а тут тетка говорит на непонятных языках, не на английских и немецких, которых в школе изучают, а на диких, и еще говорит с закатанными глазами и поднятыми руками.

Я стал посещать собрания в этой секте, быстро слился душой с происходящим. Стал читать Библию каждый день. Если был в гостях, спрашивал, нет ли у них Библии. Как правило, находилась. Если же ее не было, то в последующие дни, вернувшись домой, нагонял потерянное. Перечитывал много-много раз любимые главы, но боялся дочитать Библию до конца, боялся, что умру, если дочитаю. Так книги некоторых малых пророков и не прочел.