Роман Михайлов – Улица Космонавтов (страница 14)

Порой хочется также прийти в официальное учреждение и зафиксироваться. Пошепчутся час-другой, затем ментов вызовут.

На свою пенсию он накупил бананов и устлал ими пол. Затем те, что мог, съел, остальные сгнили. Больше денег на еду не осталось.

Однажды он пришел ко мне в гости с огурцами в целлофановых обертках. И начал их мыть под краном, типа как еду моют перед едой. Но он не очистил их от оберток, прямо так, и целый час мыл. Просто слился с водой, с ее холодом.

Мы стояли с ним и Эдуардусом на зеленой чистой поляне, смотрели на солнце. Он сказал:

— У меня есть мечта: я хочу ехать медленно-медленно в ту сторону.

Каждый его выход из больницы был для нас праздником. Однажды мы захотели встретить его с музыкой, но как и подобает дуракам, перессорились, когда эту музыку выбирали. Душман предлагал поставить музыку Морриконе из фильма «Профессионал», такую ту-ту-ту-ту-ту. А я говорил, что соплей и без того в жизни хватает, давай его под Продиджи встретим. В итоге встретили как обычно — молчанием. Он рассказал, как вся палата ждала Нового Года, ждала преобразования бытия. Вот, 12 часов ночи настанет и… мир изменится. Произойдет коллапс, или глобальное просветление. А их всех, как обычно, в 21.30 загнали по кроватям, накачав галоперидолом и прочими снадобьями.

Самый понтовый прикид — это спортивные штаны и пижамная рубашка. Ты можешь идти так по отделению, в тапочках, и кидать понты. Спортивные штаны — значит, ты — спортсмен, пижамная рубашка — значит, ты — лютый спортсмен. Руки в карманы и прогуливайся так по коридору. По коридорам девятого отделения постоянно перемещались такие лютые спортсмены. Так ведь сходу и не разберешь: понтуются ли, или они реально запредельны, с клыками и кулаками. Но они все засовывались по своим кроватям, когда на прогулку выходил Чука.

Одной зимой я приехал навестить его в девятом отделении.

— Тут Чука! — сказал он взволнованно. — Его три дня назад привезли. Не выпускают из палаты.

— Да ты что! Чука?? Здесь?

— Да, посмотри через окошко, во второй палате.

Я подошел ко второй, посмотрел в окошко. На кровати лежат длинный чел, накрывшийся с головой одеялом.

— Уже три дня лежит. Это Чука.

Самые смелые и безбашенные обитатели девятого отделения малость стреманулись, когда его увидели. О Чуке в тамошних дурках ходили легенды. Я подошел к санитару.

Это мой друг там лежит. Можно его навестить?

Санитар ухмыльнулся и даже ничего не ответил, просто пошел по делам.

Я вернулся через несколько дней. Накупил фруктов: бананов, яблок, апельсинов.

— Пошли к Чуке! Санитар нас впустил.

— О, Рома, здравствуй, — Чука сидел на кровати и улыбался. Добрый-добрый. — А я тут отдыхаю.

— Возьми яблок.

— Спасибо. Как хорошо. Ты спортом занимаешься еще? Хорошо. Давай летом вместе возьмемся. Будем ходить, бить по груше. Давай вместе за спорт возьмемся.

— Давай, — я даже захохотал от одного осознания, как мы с ним летом пойдем куда-то спортом заниматься.

— А сейчас мне надо туда. Приходи еще. Спасибо за яблоки. Он лег и накрылся с головой одеялом. Сильный и страшный. Последний раз я его видел в 2000-м. Он шел по дороге, одиноко, странно.

— Чука, как ты?

— Превратился в курицу, посмотри на меня. Током били, курицу из меня делали.

Чука рассказал про подвалы дурок, про карательную психиатрию. Он заходил в запретные места, видел людей, прикованных к стенам. Видел ли? Ну, рассказывал. Затем он пропал. Я спрашивал у Кало и его брата, где Чука. Отвечали, что в какой-то дурке, совсем скрытой, совсем жесткой, откуда уже не выходят в чувствах.

20. Глубина и интимность.

Мы ездили в электричках и изображали имбецилов. Изображали так хорошо, что можно было не покупать билеты, контролеры впечатлялись внешним видом и нашим тихим, но ужасным поведением. Иногда ездили вчетвером. Двое оставались нормальными, а двое — обнюхивали друг друга.

— Ваши билеты.

— А мы вот этих везем, на лечение.

— А, понятно.

И контролеры уходили. Наверняка догадывались, что нечто сомнительное, но понимали, что с такими связываться — себе дороже.

Мы делились своими снами.

— Представь себе красивую роскошную свадьбу. Современную, такую, что проходит здесь рядом каждый день. Собрались гости — родственники, друзья. Жених с невестой — нарядные, довольные. Готовят стол на природе, отмечают типа, с выпивкой, с закусками. И тут… меняется ветер. Появляется стая собак, нескончаемая. Она накрывает собой свадьбу. А через мгновение все возвращается в себя, только невесты нет — она убежала вместе с собаками. Гости скажут, что невеста — сука. А жених будет стоять и смотреть вдаль, туда, где скрылась неожиданная стая.

— Как я встретил на улице мертвого человека? Он стоял у подъезда, смотрел в двери. Все проходили мимо и думали, что он — обычный. А я знал, что он — мертвый. Подошел к нему и закричал в лицо. Ожившему трупу надо откусить язык, чтобы он не сожрал вас. Но было неловко перед людьми вокруг — а что они подумают? Подумают, мол ненормальный какой-то, сумасшедший. Репутация таки.

У людей есть интимное. Но не сексуальное интимное, а настоящее. Сексуальное интимное у людей обычно примитивно. Они занимаются сексом с другими людьми или с собой — однообразно, неинтересно, скучно. А в настоящем интимном они могут. Некто печальный и обычный, стоит вштыренный, с фишками, вылезающими из лба, перед пустой стеной или зеркалом — он словил интимное и потерял всякие слова. Его пиздец как вскрыло ранним утром. Он об этом никому не расскажет.

И вот, вижу во сне точки, откуда раскрывается человеческое интимное — настоящее. Видимое расширяется, позволяется видеть не только то, что есть сейчас, но и то, что было раньше, и то, что будет потом. Немыслимые для глаза просторы, цвета. Можно стоять в этих точках и видеть неправильные геометрии — квартиры и окна, которые не видны обычно, которые находятся в глубине. И в этих квартирах-окнах раскрывается подлинная природа человеческих взаимоотношений, идей и желаний.

Похоже на изображение больницы Вальдау художником Адольфом Вельфли. Вроде нормально, плоско, окошки-окошки, но доходит скрытый крик.

Приснился Душман. Услышал таки, что зову его. Рассказал о жизни. Правда. Как ни странно. Там был еще человек в синем свитере, очень своеобразный, работающий с Душманом — невысокий, но крепкий, опасный.

В таком состоянии сейчас, что а-а-а-а, можно не в комнату смотреть, а внутрь себя, искать спрятанные внутренние тайники, следовать молчаливой Глубине.

Глубина. Глубина. Глубина. Глубина. Ощущение, как оттуда, как из глубокого внутреннего колодца. Кажется, могу копать ямы — глубоко-глубоко, рыть траншеи, погружаться в подвалы. Когда недавно увидел на улице Космонавтов в окошке дурки психа out of space, совершающего ну офигеть какие движения, такие в бока туда-сюда, и руки наверху, вообще вынос, то понял, что он погружается в свою Глубину.

21. Лошадка.

Зимой 96-го года я приехал в психоневрологическую больницу, чтобы его навестить. Нашел девятое отделение. Бабулька-санитарка, недоверчиво посмотрела, но впустила. Достаточно было беглого понимания, чтобы принять, что все происходящее за этой дверью — иной мир, с иными отношениями и правилами. Играла музыка группы АВВА, а живущие там люди ходили под эту музыку по коридору. Старушка сказала, что он находится в первой палате, а туда нельзя заходить. Я ей сказал что-то вроде: «поймите, я очень долго ехал, и если не увижу его, мне придется снова ехать, и уже невесть куда, я не знаю, где его искать». Старушка открыла еще одну запретную дверь, и я оказался в первой палате, где он и сидел на одной из кроватей. Первая палата — это иной мир внутри иного мира — это мир тех, кого не выпускают даже в общий коридор, побродить под музыку группы АВВА. Там находились привязанные люди. А некоторые лежали, закрывшись с головой одеялом. Это были такие закутанные мешочки. Но из-под этих одеял пробивалось нечто сильное и страшное. Я подошел к нему, спросил, узнает ли он меня. Он утвердительно кивнул.

— Почему тебя сюда перевели?

— Потому что я пытался уничтожить себя.

— Как?

— Так.

Он показал на выключатель на стенке. В палате дежурил санитар. Туалет находился в палате, за стеночкой. Когда я вошел, люди оживились, стали осматривать меня. Кое-кто присел поближе к его кровати. Мне показалось, что за спиной кто-то воет. Но это был вой не надежды или попытки разговора — это был просто фон тамошнего бытия, вой в никуда. И это все накрывалось музыкой группы АВВА.

— К тебе здесь нормально относятся?

Я оглядел живущих. Да, это было проникающе страшно. Он ответил:

— Скоро ничего этого не будет.

Терапия той жизни, насколько понимаю, сводилась к сохранению внешнего покоя. Если из одного из углов начинали доноситься слишком громкие звуки, напоминающие волнение, прибегали санитары и вкалывали свои лекарства, чтобы этот угол заснул и тем самым сделал тишину. Всякое волнение ума или тела там могло быть рассмотрено как нарушение покоя. Даже слегка необычная беседа между живущими могла оказаться поводом для лишней терапии. А лишняя тамошняя терапия — это потеря очередного человеческого. Я вышел из первой палаты. Сразу почувствовался другой воздух. Жители коридора ходили взад-вперед, как и раньше. Один из них, каждый раз, когда подходил к стене с часами, внимательно на них смотрел, словно пытался углядеть что-то новое, что-то, не увиденное в предыдущем подходе. Санитарка куда-то ушла, и некому было открыть внешнюю дверь. За маленьким пластмассовым стеклом первой палаты виделись те мутные жизни. Я просто сел и стал смотреть на ходящих.