Роман Михайлов – Улица Космонавтов (страница 15)

— Привет. Ты откуда? — спросил я того, что смотрел на часы.

Он остановился, посмотрел на меня, затем снова на часы и ответил: «да». Он пошел обратно по коридору. Но когда он вернулся смотреть на часы, я его спросил:

— Что да? Ты откуда?

Он снова повторил свой ответ и ушел. Я снова его дождался.

— Чем ты занимаешься вообще. Да? Скажи, ты книги читаешь? Он ответил «да» и остановился около меня.

— А какие книги ты читаешь?

Я думал, что он снова ответит «да», но он вдруг ответил:

— Про лошадку.

И пошел по коридору. Так я познакомился с Лошадкой, человеком сложных чувств и интересов, наблюдателем за временем.

Помнится, Гриша вышел из подъезда, и завел балалайку на всю улицу:

— Ссссуки ебаные, ненавижу всех, уроды, сссссуки. Пусть щас хоть кто появится, убью ссссуку. Орал, орал. Моя бабушка с трудом подошла к окну, высунулась и отчитала Гришу:

— А ну, Гриша, пошел домой. Ко мне внук приехал, ты ему отдыхать мешаешь. Гриша замолчал, смирно собрал намерения и ушел домой.

А Лошадка — наблюдатель за временем, гниет. Встречаю его изредка. У него тело гниет. Он уже не говорит, скорее мычит. Это в темноте.

22. Жар-птица.

— В малых городах есть женщины в темных одеждах. Они ходят по улицам одни, в длинных юбках, с бледными лицами, у них с собой свечи и иконки, но в церквях их никто не видел. Смелые и отчаявшиеся жители приглашают их к себе: мужа от пьяни заговорить, сглаз свести. Женщины приходят, просят фотографию, рассыпают рис, зерно, водят свечкой, шепчут свои заговоры, берут в благодарность за это все деньги и еду.

— Всю жизнь прожил в малом городе, а таких не видел.

— Ты не туда смотрел. Когда они проходили мимо, ты прятал глаза, не желая соприкасаться с их бледностью и странностью. Ты живешь и не обращаешь внимания, что происходит вокруг. Этажом выше живет человек-стон, он выглядывает из окна, улыбается, а иногда стонет, чтобы его с улицы заметили.

— Да, там псих какой-то живет, видел, да. Кричит в ванне по ночам. Слышимость хорошая. Спать не дает.

— И все это существует в рассвете. Природа оживает, обогащается, с дивными красками, с пением прекрасных птиц.

Чука стоял и грел лицо в весеннем солнце. Улыбался.

Опытные друзья рассказывали, что в тюрьме ужас приходит по ночам, во сне.

— Ты можешь быть сильным и смелым. Но ты ведь рано или поздно уснешь. Ты будешь лежать, закрыв глаза, и с тобой можно будет сделать что угодно.

В дурке — та же фигня. Найдется ведь кто-то, на кого феназепам не действует. Будет выглядывать из-под одеяла, улыбаться, хохотать в твою сторону. И это все ночью, когда у тебя сил никаких нет, когда тебе нужно провалиться как можно глубже. А если надрочит на твое одеяло? Ну? Ну? Что сделаешь? А ничего не сделаешь. Кого ты там убьешь невидимой отверткой? Кого ты там зарежешь невидимым мечом? Там же ночь, там же темно, там же ночь.

— Ну прикинь, попал ты в обычную хату. Слева — цыган-наркоман, нормальный, справа — аутист-медитатор. А у стенки — загадочный молчун. А ночью он не спит почему-то, подходит ко всем и вглядывается. Просыпаешься от взгляда, а перед тобой такое дыхание ух-ух-ух, молчун тупит в тебя. Ты ему: «что-что-что, сссука, быстро отпрыгнул отсюда», он: «да-да-да», а на следующую ночь — та же фигня. Вскоре он сольется с твоими снами. У тебя сны будут о жар-птицах, за которыми приходят охотники, крадутся, вглядываются. А жар-птицы прячутся в зарослях, а охотники проглядывают сквозь заросли и дышат на жар-птиц. Жар-птица — это ты сам. Ты будешь просыпаться в воплях от того, что охотник тебя обнаружил в зарослях, и надышал тебе своим дыханием ух-ух-ух.

Чука стоял и грел лицо в весеннем солнце. Улыбался.

— Мне нормально. Мне хорошо.

Человеку иногда становится хорошо от прикосновения солнца.

Зимой. Ты входишь в здание, или в транспорт, садишься напротив человека, в такой же тяжелой одежде, как у тебя, и начинаешь вглядываться в него, залезаешь взглядом в его лицо. Ему неловко. Ты начинаешь напевать ему песенку — веселую, задорную. Ему неловко. И ты кричишь:

— Не надо читать мои мысли!

А вокруг ведь холодно. И никто не хочет двигаться, смотреть в твою сторону. Еще они боятся, что если посмотрят на тебя, то ты подумаешь, что они тоже мысли читают, а они их не читают.

Так можно знакомиться с людьми. Зимой. А весной можно греть лицо.

Сейчас приму омовение и отвечу Душману.

Уттхапана состоит из четырех кругов — париварт. Первая париварта совершается в медленном темпе. Три участника. Появляется четвертый и разбрасывает цветы.

Представьте себе, что вы живете обычной жизнью, но не видите животных: птиц, кошек, собак, мошек. Просто ходите на работу, но на улицах кроме людей, машин, растений, никого нет. И так вполне можно жить, можно делать карьеру, добиваться социального статуса. Четко и разумно. Теперь представьте себе, что однажды вышли из дома и увидели животных. В помойке копошатся крысы, по холодной улице бегают собаки, в углах домов сидят, свернувшись клубками, кошки, летают птицы. Это же сумасшествие! Удивительно еще то, что этот раскрывшийся мир с миром людей практически не взаимодействует. Человек ему, по сути, безразличен, если только его сознательно не прикармливает. Ладно там, в воде, появились рыбы, вода — неясная среда, не совсем человеческая, но здесь, на улицах, около домов, прямо в окнах!

Светящиеся уродцы — это метафора. Есть глубокие моря, где около самого дна не видно света сверху, и там обитают светящиеся уродцы. Человеку там делать, в общем, нечего. Но если он там окажется, будет поражен странностью и мрачностью тамошних форм.

Представьте теперь себе, что есть мир несколько иных животных, близкий по структуре к обычному, просто не видимый человеческим глазом. При этом, раскрываемый определенными действиями. Вы просыпаетесь однажды и видите, что комната заполнена гигантскими светлячками, сидящими на стенах, медузами, медленно перетекающими в воздухе. И все это показывается не для того, чтобы вас удивить или напугать, а просто так, потому, что это есть, а вы этому миру, по сути, безразличны.

Я услышал неожиданные рассказы про невидимые слои от старика с подвижным телом, который варил экстракт рудракши. Он то закрывал лицо руками, то выкручивал руки за спиной, изгибаясь, покачиваясь. Его ученики проводили ритуалы изгнания болезней — махали павлиньими перьями, бубня заговоры.

Следующая париварта исполняется тремя участниками, одетыми в белое. Один выносит букет белых цветов, другой — золотой кувшин, третий — джарджару — ритуальное оружие.

Один раз оказался свидетелем странной сцены. Перед Душманом на колени плюхнулся мужик, в слезах, в признании. Обычный такой, лет 50-60-ти, типа слесарь-сантехник — весь в слезах, ба-бах. И рыдает. Типа, ты, Душман, все знаешь, все видишь.

— Ну что, видел? — спросил Душман, когда мы отошли.

— А меня это не впечатлило. Мало ли, поддел его душу.

— А теперь можно рассказать о своих страхах.

23. Страх.

В поле стоит деревянный конь с прямыми ногами, без глаз, вкопанный в землю. Человек приносит ему творог, молоко, яички, гладит по острой гриве, пытается накормить, шепчет что-то нежное. У коня когда-то были глаза.

Человек смотрит сквозь туман, пытается разглядеть, кто же ежедневно съедает ту пищу, что он приносит деревянному коню.

— Первое переживание метафизического ужаса пришло в раннем детстве. В детстве я часто болел. Болезни проявлялись разные. Стоило только погоде смениться, с открытым окном дома посидеть, под сильным солнцем во дворе погулять… уже к вечеру лежал с очередной болезнью. Близкие заботливо ставили марлевые повязки на лоб, чтобы сбить жар. В болезненных снах и видениях являлся образ, который сейчас кажется простым и немного наивным. Большое в малом. Очень большое в очень малом. Тогда всякое приближение к большому, как и приближение к малому, рождало сильную тошноту. И вот, в некоторые из этих болезненных снов-видений стала приходить старуха. Седая, со страшным взглядом. Она строго смотрела и давала понять, что сейчас-сейчас раскроет нечто важное. И я понимал, что это важное — природа большого в малом. Но если она раскроет это, то даже не останется крика — сущность разорвется.

Затем, спустя много лет, наткнулся на образ Дхумавати. Это одна из десяти махавидий индуистской тантры, старуха-вдова, путешествующая на вороне, появляющаяся сквозь дым. Вообще, дым странен. Помню сны, в которых приходил в далекий заброшенный храм. В храме жрец не обращал никакого внимания, не отрывался от своих ритуалов. Был жертвенный костер, куда бросались цветы, зерно, лились масла. И вдруг, из дыма начинала выстраиваться форма — женское лицо или тело, — страшное, наполняющее сознание метафизическим ужасом.

— Помнишь, мы с тобой стояли на вокзале и смотрели на поезда? Я потом пошел домой. Боялся дома оставаться. Одному было страшно. Казалось, что все пространство на тебя смотрит, что-то шепчет. И до этого. Был грипп или какая-то другая обычная болезнь с температурой. Я думал, что вылечусь, если в ванне погреюсь — залез в горячую ванну. И все сжалось в голове, и пространство заговорило «у-у-у-у». С трудом вылез, лег на полу, стал думать, что пространство сейчас сожрет меня — откуда-нибудь появится голова с зубами, окажется, что это она звуки издает, и проглотит.