Роман Михайлов – Песни джиннов (страница 5)

А если только джиннам разрешается смотреть прямо в камеру? Джиннам и тем, кто их замечает. Потому что за камерой тоже джинн – мы смотрим на происходящее его глазами.

22 октября

Джиннов много. Некоторые обитают на пустырях. Кого-то из них порабощают с помощью воткнутой иголки. Вообще, истории джиннов часто связаны с властью. Кто кого поработил, кто кому навредил.

Не надо ходить оголенными полями, лучше искать другие дороги до дома. А то там ютятся джинны – заметят, прицепятся. И не убежать, и не отмахнуться.

Итак, мы вводим в повествование джиннов, обитающих там, где звучит музыка. Они «разбираются» в музыке лучше людей? У них ведь иная органика. Если человеческая музыка строится на дыхании, то… Каким образом устроено восприятие музыки джиннами? Джиннам не нужно прогонять через себя воздух, чтобы существовать, поэтому все человеческие ритмы, возвращения, пульсации, могут быть им непонятны.

(По Ницше искусство приходит из сновидения и опьянения. Искусство приходит из дыма и дождя. К небу и от неба.)

В гипотезах лингвистической относительности типа Сепира-Уорфа, можно заменить «язык» на «театр» или «ритуал». Получится ритуальная относительность. Влияние театра на мышление. Даже такой простой момент как длительность литургии может говорить о терпимости, о восприятии времени, об ожидании, о протяжности внутри сознания.

А «кино» сюда пока что не подходит. Кино занимается слишком разорванными впечатлениями.

Кино как туман, оседающий на сознании.

Смотреть кино так же тяжело, как засыпать – нельзя позволять мыслям затаскивать себя в свои подворотни.

30 октября

По улице худой ребенок вез изрисованного фломастерами розового демона больше своего роста на тележке. Вся эта нелепая конструкция шаталась и как не падала – непонятно. Я снова в Индии.

Улицы залиты ядреными цветами: ядовито-салатовым, пылающими оттенками оранжевого. Тут дома и одежда как гирлянды, все вызывающе цветастое, а иногда и даже кислотное, как длинная и долгая галлюцинация. Для ярких кадров художникам не надо красить стену в красный цвет – уже все покрасили без них, и еще зафактурили, по всей стране, приходи и снимай. У нас совсем не так. У нас все спрятанное, притаившееся, у нас если вылезешь наружу излишне ярко, тебя сметет сама стихия, а люди поддерживающе покивают, типа не стоило так. А здесь птицы орут, все мельтешит, рисуется, все бытие хочет оказаться замеченным. И еще воздух плотный и видимый глазами, нет необходимости запускать дым-машину, все и без того пропитано. Воздух со специями и благовониями, и надо все это так снимать, чтобы запах виделся глазами.

Ноябрь

По округе слоняется огромный буйвол с острыми рогами. Перемещается и застывает, как ленивая туча, облепленная мухами. Тут всего несколько дорог по холмикам, если выйти в любое время суток, на одной из них будет он стоять. Закатное солнце поглядывает на него и спрашивает: «Ты где сегодня? Здесь? Хорошо, стой там, завтра увидимся». Возможно, у него есть внутренние приключения, о которых никто не знает. Или наша жизнь ему кажется суетной и бессмысленной. Мы, как и здешние собаки, слишком быстро перемещаемся и не вникаем в ароматы этих мест.

(Небо нагрелось и закипело.)

2 ноября

Это было несколько лет назад, холодной весной. Люди сгибались и закрывали лица от ледяного ветра. Там было некое вневременное ощущение, будто все заморожено, а люди прячутся не от ветра, а стыдятся смотреть друг на друга (да и вообще, человек чаще всего прячется от холода и стыда). Мы сидели и общались. Про собеседника не буду ничего сообщать, все это был частный разговор и не предполагалось, что его высказывания станут известны вовне. И вот, он сказал, что с детства все советские мультики наводят на него тоску, он не видит, чем они отличаются друг от друга, они все унылые, – то ли дело диснеевские мультики… А голливудскую культуру он считает вообще самым ярким и ценным, что когда-либо существовало в кинематографе. Эти слова меня очень впечатлили. Хотя бы потому, что все эти ощущения совпали с моими, только наоборот. Для меня всегда советские мультики представляли некую россыпь разнообразных соцветий, бредовую и удивительную, а диснеевские – однообразие, как, впрочем, и практически весь Голливуд. И вот, мы сидели и смотрели друг на друга, и я не понимал, как же так получилось, что мы видим эту часть мира противоположным образом. Есть линзы, в которых изображение переворачивается. И тут было такое чувство, что между нами поставлена такая линза: мы оцениваем то, что видим, не просто по-разному, но перевернуто.

Когда хотят обесценить деятельность режиссера, говорят, что у него все фильмы одинаковы. Когда хотят обесценить что-либо, выходящее в разное время, говорят, что не видят отличий одного от другого. Можно сказать, что это «очередное», различающееся, по сути, лишь временными обозначениями. Как только написал это, решил уточнить для себя, что такое «разнообразие», и спустя короткое время открыл «Различие и повторение» Делёза (хотя там четко прописано, что различие, разнообразие и искажение – все это «разное»). Примерно на строчках о том, что философская книга должна быть похожа на детектив и фантастику, в дверь постучали. Как будто книга вызвала этот стук.

Пришли представители индийского продакшена. Мы сели, стали обсуждать предстоящие съемки нашей картины. Спросил их, могут ли порекомендовать актрису на роль девушки с признаками шизофрении.

Они ответили, что могут, и начали показывать супермоделей, мисс мира, неких победительниц модельных конкурсов… Это замечательно, но есть сомнения, что эта роль им подойдет – это же русское авторское кино, несколько странное. Сказали, что нет, именно такое кино интересно. Ладно, чего мне спорить.

После этого мы поехали. Ехали-ехали, приехали не туда, после чего люди стали искать место под названием «Джуди» (кажется, что-то из последнего «Твин Пикса»). А когда приехали в «Джуди», там оказались портреты некоего депутата на стенах, где он говорит с трибуны, улыбается, что-то объясняет, а за столом сидел и он сам, только состарившийся.

Под вечер мы переехали в католический дом с цитатой из псалма на двери. Здесь мы проведем месяц, после чего направимся в Варанаси.

Это разнообразие? Или же предсказуемая рутина?

Ну и к чему это все? К Болливуду. Оттуда Болливуд видится как сверкающее танцевальное безумие, как разбрасывание цветов, бегание между деревьями и пение тонким голосом. Отсюда Болливуд видится как сложная и яркая подвижность, мечты и стремления тысяч, если не миллионов, погруженные в движения капитала. Все хотят в Мумбаи. И сегодня за столом индийские коллеги сказали, что я этим фильмом начинаю большую дорогу в Болливуд, то есть, тоже направляюсь туда же – в Мумбаи. Ответил, что вряд ли, что занимаюсь несколько иным – они сочли это за скромность и посмеялись. Все туда хотят, все режиссеры мечтают снять кадры с тысячами танцоров, синхронно плещущихся в лепестках роз – там красиво и разнообразно. Еще они отметили, что мы находимся в волшебном доме, и наши желания, которые загадываем сейчас, сбудутся.

Болливуд – гигантская стена, за которой творится красивая жуть. И такое чувство, что все-все-все тут относятся к нему с легкой насмешкой, как к прилавку наивных образов, но при этом преклоняются перед ним – как перед некой природной силой, ураганом или непрекращающимся дождем.

У Делёза в главе про различие упомянуто черное небытие и белое. А тут еще есть розовое. Сознание окунается в бесконечные лепестки и поглощается, но все это происходит с неким кайфом, дающим надежду, что это не совсем небытие.

4 ноября

Пришли улыбающиеся бородатые люди. Пришли и сели. А у меня было выступление в Сибири по зуму. Началась гроза, я стал бегать по дому, искать, где лучше работает связь – а люди все сидели. Это немного беспокоило, не особо прояснялось, что им нужно, а времени поговорить не было – приходилось бегать и отвечать на вопросы зрителей. Они сидели и водили глазами за мной, а я наблюдал за ними – все еще сидят или уже встали и что-то делают. Потом стало ясно, что эти люди хотят сняться в кино. Конечно, не проблема, будет кино, будут и роли. Кино – это запуск своего образа как летящей в вечность птицы, за закат мира. Они ведь похожи на джиннов, смогут скитаться по пустырям и петь песни. Снимем без вопросов. Тут и жарко, и холодно, как всегда, солнце выжигает округу, бледные собачки замирают и моргают. Скоро мы что-нибудь поймем и начнем снимать кино.

Что с моей памятью? С ней «там» случилось то же, что и с восприятием музыки. Не получается безответственно блуждать по ней как раньше, она стала похожа на рельефную карту с болезненными зонами. Есть множество воспоминаний как меток внутри памяти, в которых нет ничего такого, никаких особых травм или сантиментов, но к ним больно прикасаться. Почему-то. Прохождение по ним вызывает укачивание, легкую тошноту, будто это карта пористого мира, внутри дыр которого случается турбулентность. Воспоминания как воспоминания. Но в них тяжело находиться. Ни ностальгии, ни сожаления, ни стыда, но есть иное чувство, совсем непонятное.

Память взъелась на человека за безответственное пользование.

Спросил Олега, почему он занимается музыкой, он ответил, что музыка – это свобода. Ты летишь куда хочешь, ничто тебя не сковывает.