Роман Михайлов – Песни джиннов (страница 4)

К. согласился ухаживать за этим подвешенным человеком. Работа не то, что неприятная – с ней невозможно справиться, если не отбросить всякую брезгливость. А дальше должно было что-то произойти, и оно произошло… К. услышал шепот, и этот шепот стал заполняющим весь слух, он исходил от этого человека. В общем, это был бурятский шаман, потерявший во время войны руки и ноги, он и стал главным учителем К.

За четыре месяца общения К. изменился полностью, даже телесно иссушился, его мировоззрение стало иным. Шаман давал знаки и задания, не только шепотом, но и с помощью жестов, используя обрубки рук. Это могло быть наставление смотреть на заходящее солнце определенным образом или найти камень. Они много читали книги из библиотеки тех мест, то ли монастырской, то ли светской. К. нужно было внимательно перечитывать фрагменты текстов, запоминать их. В итоге К. прошел через шаманскую инициацию, породившую «видение вещей».

«Мировоззрение» – интересное слово. Можно родиться и проживать теплое советское детство, заинтересоваться полетами жуков, записаться в химический кружок в Дом пионеров, затем, следуя комсомольским заданиям, пройти шаманские инициации и получить иное мировоззрение.

С К. мы странно общались. Сказал ему как-то, что меня никогда не интересовала материя, в плане смешивания жидкостей или понимания движения или течения. Не могу представить, что серьезно отношусь к каким-нибудь колбам, смесям и порошкам. Ртуть, золото и застывшая вода. Лаборанты, повара, специи, едкие запахи, хлорка, ампулы и все такое.

К. представил программу, что мне надо делать, чтобы избавиться от панических атак и восстановить нервы. Там были своеобразные физические упражнения, упорядочивание образа жизни и вообще. К примеру, надо было принимать первую еду спустя час и сорок минут после пробуждения, практиковать напряжение и расслабление мышц и тому подобное. Когда только открываю глаза, следует не вскакивать, а совершать движения ногами и руками, а затем подниматься через кувырок назад.

К. спросил, как я засыпаю. Верно ли, что бегу вдоль железной дороги, поглядываю на лес слева, сворачиваю к речке, поднимаюсь на возвышенность и прыгаю в воду, оказываясь во сне? Нет, совсем не так. Он посоветовал попробовать засыпать, находясь в засмоленной лодке, уплывающей в открытое море.

Еще К. рассказал о встречах с Гаврилиным и Шнитке, показал недавние записи в блокноте. Учитель ему когда-то дал наставление детально и тщательно все описывать, все ощущения, особенно в состояниях, близких к смерти. И сейчас, когда он готовился умереть, вернее, как он говорил, «отделиться от физической оболочки», нужно было записывать все аккуратно и правдиво. Также он сказал одну пугающую вещь, или не говорил, а она сама услышалась… Он собирается нырнуть в орнамент, находящийся рядом с Колпино. Прозвучало это жутковато.

Увидел сон, он пронесся в восприятии как «самый интересный сон вообще». А когда проснулся, весь сюжет сходу расплескался, кроме пары образов. Что там было? Какое-то приключение, мы крались, пытались найти клад, там были фургончики бродячего фокусника со световой сигнализацией – когда к ним приближался кто-либо, чтобы похитить тайны, пространство заливалось мягко-красным светом. Там была какая-то древняя семья, хранившая заговоры, еще кришнаиты, лестницы, и процесс познания как рождение. Но полноценно описать сюжет никак не получается, весь этот «самый интересный сон» превратился в разрозненные пятна.

Случаются ведь состояния «общего понимания», похожие на сновидческие озарения. На привычном человеческом языке это крайне сложно выразить, как и описать причудливый сон, построенный не на образах, а на ощущениях. Да если даже и на образах… эти образы могут иметь значение лишь для смотрящего, а при пересказе они превращаются в абсурд.

25 сентября

Увидел удивительный сон. Будто апокалипсис. Мир, как существовал раньше, начал распадаться – возможно, так выглядит ядерный взрыв, но в замедленном видении. Мне удалось взлететь и посмотреть на происходящее сверху. И тут появилось нечто совсем скрытое, как цветок, который таился и ждал мгновение, когда распуститься. Или словно Божественное присутствие снова вернулось в мир. Прозвучал голос, но внутри, а не извне: «Мое имя: Аминь. Аминь. Аминь». И все. И проснулся. Под сильнейшим впечатлением.

Октябрь

Итак, весь сентябрь я пытался выйти «оттуда», мне помогали.

13 октября

Вечером был показ фильма. После него подошел бритоголовый парень в спортивной одежде и сказал, что записывает мультики со своими плюшевыми игрушками, говорит за них разными голосами. Он спросил, можно ли ему в следующий раз прийти с игрушечным медведем и нас с ним сфотографировать.

У нас в фильме четыре главные роли. Есть примерно месяц, чтобы найти актеров.

Когда вы начинаете делать кино, вы садитесь вместе с оператором и художниками за стол и прикидываете ответы на общие вопросы. Как будет двигаться камера? Какая крупность изображения допустима? Вы заглядываете в будущее, в момент, когда фильм снят и нужно приступать к монтажу, представляете очередность кадров, сочетания цветов, ритм повествования. Иногда эти обсуждения повторяются день за днем и занимают месяц или два. Ваша задача – расслышать и освоить некий киноязык, на котором будет рассказана история.

К примеру, первый кадр. Взгляд сначала скользит по смятой скатерти, затем переходит на перекрещенные руки, лежащие на столе, и темно-пепельные волосы. Голова спрятана, лица не видно, кто-то дремлет и не знает, что за ним подглядывают. Он может пробудиться от вопля за стеной или звука упавшей капли. Когда он пробудится, растерянно повертит головой. Тут-то мы его и разглядим. Получится простое и понятное задание главного героя.

Возникает естественный вопрос: а кто смотрит на этого человека? Чей взгляд передает камера и принимает зритель? Возможно, это некий невидимый дух, парящий по комнате и подсматривающий за жизнью персонажей. Или ангел. Это тоже можно обыграть. Сонный взгляд перемещается по сторонам, затем натыкается на нас, зрачки расширяются, глаза дергаются. Как будто он что-то или кого-то разглядел – сквозь пленки и наслоения на мгновение предстали силуэты тех, кто за ним наблюдает.

При написании текста встают похожие вопросы. Как только мы начинаем прорисовывать персонажа, сразу же всплывает вопрос: а кто мы такие, что имеем столь детальное представление о его жизни? Если, конечно, мы описываем этого персонажа в третьем лице. Он встал и пошел. Откуда мы знаем, что он встал и пошел? Там ведь в комнате никого больше нет. Или есть? Там есть мы – люди, занимающиеся описанием чужой жизни. Мы находимся в комнате вместе с ним.

Нет, все равно ничего не понятно. Мы достаем героя из своего воображения? Населяем мир вокруг него какими-то персонажами, выдумываем ему жизненные обстоятельства и перипетии? Зачем этим заниматься, если мы можем вести все повествование от первого лица и четко заявить, что мы – это мы, не воображаемые, а здешние, с полной палитрой чувств и страстей, с достоверным опытом и идеями.

Возможно, что-то нас стесняет, появляется некая неловкость. Не хочется обозначать так прямолинейно себя как себя. Лучше предъявить кого-то другого, наделить его собственным видением и сразу всех предупредить, что «он» – это не «я», у него своя жизнь, а совпадения с тем, что есть у «меня», объясняются просто: ведь «я» о нем рассказываю и то, что не могу разузнать, домысливаю, исходя из того, что сам проживал.

Введение главного героя – это всегда ответственность. Его нужно представить в чуть более ярком свете, чем тот, что там реально сияет, необходимо вызвать симпатию к нему у незнакомого зрителя или читателя. Иначе никто не сможет дочитать текст до конца, всем будут безразличны его ощущения.

(В окне огромный лысый человек в черной куртке неподвижно стоит и смотрит на падающие листья. Черное на желтом выглядит как флаг неведомой страны. Он похож то ли на бандита, то ли на заблудившегося карапуза. Очаровался осенью и застыл.

Сейчас придет в себя, разгонится и взлетит над нашими пятиэтажками, как воздушный шар.)

17 октября

Мы закончили съемки «Путешествия». Последнюю сцену снимали ночью в поезде. А когда утром вернулись по своим домам, оказалось, что почти у всей группы химический ожог. Тот, кто готовил поезд, пропитал там все хлоркой. У нас чесались лица, руки, слезились глаза – в общем, было не очень приятно, мы держали головы под струями воды и спрашивали друг у друга подтверждения, что происходит одно и то же. К вечеру все прошло. Мы сняли удивительный фильм, и, видимо, фильм не захотел нас безболезненно отпускать, хотел сниматься дальше, поэтому все так и сложилось.

21 октября

Сегодня во сне читал свою новую книгу. Во сне крайне редко получается читать строчку за строчкой, иногда удается лишь выхватывать области текста, как при проблемах со зрением, когда расплываются края. Там было про Брюса Ли и некоего Пипу. Читал и недоумевал, как такое можно написать.

Сегодня произошло нечто странное. Я должен был лететь, приехал в аэропорт, нас посадили в автобусы, довезли до самолета, но не выпустили, а повезли обратно, затолкали всех в терминал и сказали, что поступил некий сигнал. Рейс отложили – на пару часов для начала. Зачем-то я сказал, что не полечу, вышел из той зоны, где все ждали, сел на такси и уехал. Ехал и думал, что это глупость. Надо было подождать и полететь, а теперь так. А небо было необычайно тихим. Бирюзовые краски и пририсованные трубы с застывшим дымом, золотистые дорожки из огоньков. Кто-то взял кисточку, смешал самые точные оттенки, провел по небу, а затем приблизился ко мне, сидящему в этой машине, и пояснил: это была лишь очередная паника, как в сентябре. Уже октябрь, а ты еще в тех болезненных ощущениях. Самолет сломался – самолет починят, нужно было лишь подождать. Необходимо уснуть, проснуться и омыть лицо.